Дан выехал затемно.

Я смотрел со двора, как Виг проверяет крепления на вьючных мулах в третий раз, как Дан в новой холщовой куртке поверх старой рубахи поправляет седло, как Олаф что-то коротко говорит ему у ворот и хлопает по плечу. Хлопок вышел ровный, без нажима. Олаф так делал, когда отпускал человека, в котором ещё не до конца уверен.

Туман держался до самой башни. Воздух был холодный, мокрый, с привкусом мха и ржавой воды. Я стоял в плаще, накинутом поверх рубахи, без камзола. Спал плохо. Поясница тянула с ночи, когда мы с Эвертом колотили зубилами в западном штреке. Молоток удерживаешь на отлёте, а потом ещё неделю чувствуешь в плече.

Свёрток с пробой лежал в холщовой сумке у Дана на ремне, поверх рубахи, под курткой. Я положил его сам, перед тем как Дан вышел на двор. Серебро в воске и коже весило не больше полотняного письма с печатью. Дан принял сумку как принял бы любой груз: подержал, покачал, повесил, ощупал ремень. Если он и заметил, что вес тяжелее обычной бумаги, то ничего не сказал.

— Барон, — сказал Виг. — Готовы.

— Тронулись.

Ворота открыли. Мулы пошли первыми, мерин Дана за ними, Виг замыкал. Конвой смешной по любым меркам: один проводник, один курьер, два мула. Ещё меньше засветить такой обоз нельзя. Если на тракте у Кривого оврага кому-нибудь придёт в голову проверить, что везёт мальчишка с больной рукой, серебро никто не найдёт. В свёртке не написано, что внутри. Дан сам не знает.

Олаф подошёл, когда обоз уже скрылся за поворотом тропы.

— Барон. Я бы отправил с ним второго.

— Знаю. Но второй — это второй человек, который видит, куда идёт груз. Если мы сейчас навешаем на свёрток охрану из четверых, в Серой Броде через день будут спрашивать, что Валье возит к коронному посту, минуя Марта.

Олаф помолчал. Потёр щёку.

— А если на Дана выйдут?

— Дан везёт документы по стандарту. У него расписка от меня, печать Валье, и он не врёт, потому что не знает, что лжёт.

— Если он не доедет?

— Тогда будет третий слиток. И четвёртый. И пятый, пока канал не научится передавать груз без потерь. Но я не хочу, чтобы первый слиток оказался последним. Поэтому Кленовая балка, поэтому Виг до Кривого оврага, поэтому Дан без сопровождения дальше.

Олаф кивнул. Не потому, что согласился до конца, а потому, что разговор был закончен, и он это понял.

Ренард пришёл днём.

Не приехал — пришёл пешком от ворот, потому что лошадь оставил у казармы. На нём был серый плащ без знаков Гильдии, дорожная сумка на ремне, на сапогах слой грязи в палец. Олаф проводил его ко мне в кабинет и встал у двери. Ренард снял плащ, повесил на крюк, посмотрел на меня и сел у окна, не ожидая приглашения.

— Барон. У меня два часа до того, как мне нужно выехать обратно. Если буду говорить медленно, Олаф меня перебьёт.

— Олаф не перебивает. Олаф слушает.

Ренард усмехнулся одной стороной рта.

— Хорошо. Тогда я говорю. Ваше письмо я получил позавчера. Передал Крейн через писаря, не через стол. Крейн прочитала и попросила меня съездить лично. Не как инспектора Гильдии. Как курьер с её устным ответом.

Я ждал.

— Крейн считает, что Рост не один. Не в смысле, что у него отряд. В смысле, что у него в Совете остался человек, который продолжает передавать ему сведения. После исключения формального статуса у Роста нет каналов внутри, но он ими пользуется. Это значит, что они есть.

— Дайн?

— Не лично. Через секретаря. Дайн осторожный человек, он не пишет писем. Но его секретарь Тальма Корн пишет. И Корн родом с запада, его племянник держит постоялый двор в Валлене.

Я записал имя. Корн. Не Корн-наблюдатель из комиссии Дайна, другой Корн. Совпадение фамилии не случайно. В Аркене такие совпадения не бывают случайными.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Ничего. — Ренард сложил руки на колене. — Крейн просит вас не делать ничего. Не писать в Совет, не требовать расследования, не упоминать имя Корна. Он сейчас удобен ей как канал, через который она видит часть писем Дайна. Если вы вскроете его, она потеряет окно.

Я подумал. Логика была. Корн полезен живой и непойманный. Опасность от него сейчас ограниченная: он может передавать Росту, что Арморн жив, что стволы выходят, что пушки льются. Это Рост и так знает.

— Принято. Передайте Крейн: я не трогаю.

— Хорошо. Второе. По Росту. Крейн считает, что он не сидит на одном месте. Валлен — это последний след, но не значит, что он там. Скорее всего, он уже двинулся дальше, к Каррену или южнее. Он найдёт литейщика и заставит того лить ствол. Это будет кустарная аркебуза, плохая, опасная. Но она будет стрелять, и из неё кого-нибудь убьют. Этот «кто-нибудь» окажется выгодной для Дайна цифрой. Один труп от вашей технологии в чужих руках, и Дайн получает повод требовать пересмотра коронной лицензии.

— Я думал об этом.

— Поэтому Крейн просит ускорить второе. Стандарт.

Я посмотрел на стопку черновика на углу стола.

— Стандарт почти готов. Хеллер дал три замечания, я внёс. Лор добавил два. Сейчас восемь страниц. Завтра переписываю набело. Через три дня уйдёт в столицу с гонцом.

— Не с гонцом. — Ренард наклонился. — Сами. Едьте. В Аркенбург, к Веллю. Подпись казначея на коронном стандарте делает его документом короны, а не вашим письмом. Подпись Берта подтверждает. Подпись Вейна закрывает по армии. Если стандарт получит три подписи, ни Дайн, ни Рост, ни кто угодно другой не сможет сказать, что технология бесконтрольна. Бумага становится щитом.

Я не сразу ответил.

Ехать в Аркенбург сейчас. Когда западный штрек закрыт грубой заставой и серебряной пробы Велль ещё не получил, а получит дня через три-четыре, и реакция Велля придёт ещё через неделю. Когда Бурт довёл седьмой стальной ствол, восьмой остывает, а девятый слиток обещают создать концу недели. Когда Функ сидит у Хорста на грубой работе и ждёт, придёт ли связной. Когда Раст вышел на потолок оружия и просит ствол лучше.

Поездка — это две недели, если коротко. Две недели меня нет в Валье. Две недели каждый из моих держит свой кусок без сверки со мной.

— Ренард. Я подумаю до утра.

— Утром мне ехать. Можете сказать «нет» сегодня вечером, я успею пересказать Крейн ваш ответ. Но если «да» — я бы хотел знать, чтобы передать ей вашу дату.

Он встал. Подошёл к окну.

— И ещё одно, что я скажу не от Крейн, а от себя.

Я ждал.

— У вас здесь хорошая система. Я её вижу, Хеллер её увидел, Вейн её увидел. Но она на одном человеке. Если этот человек не выйдет из Валье в столицу, чтобы лично положить бумагу на стол казначею, через год он окажется барон, у которого хороший завод и нулевой политический вес. Завод можно отнять. Бумагу с подписью отнять труднее.

— Знаю.

— Знаете. — Ренард повернулся. — Я не сомневаюсь. Я просто говорю.

Он надел плащ. Сумку на плечо. Кивнул Олафу.

— До вечера, барон.

После Ренарда я пошёл к Эверту.

Эверт сидел в своей кладовой, разбирал кожаные мешочки с пробами породы, которые принёс из шахты на прошлой неделе. На полке стоял железный ящик с двумя замками. В ящике лежали остатки серебряной руды — три куска от той первой пробы, которые Эверт оставил для контрольного перевешивания. Эверт поднял голову, когда я вошёл, и положил пробу на стол.

— Барон. Вода идёт сильнее. С утра меряли с Зиром на дальнем горизонте. За ночь поднялась на пол-ладони. Если такими темпами, через шесть-семь дней потолок западного бокового штрека начнёт мокнуть снизу.

— Лоток или подъём?

— Лоток дешевле, но дольше: канава с уклоном в сторону старого ствола, оттуда самотёком в дренажную яму. Подъём — ручной ворот, ведро на цепи, два человека посменно. Подъём быстрее ставится, но требует постоянных рук.

— Лоток. Сколько людей?

— Четверо на неделю. Грубая работа, кирка и лопата, без формы и без чертежа. Можно взять Функа. Ему как раз грубая работа полагается.

Я подумал. Функ внизу, в шахте, под надзором. Это держит его дальше от связного, который может прийти к ручью у северной тропы, и ближе к работе, где он не увидит ничего, кроме мокрого камня и пустой канавы. С другой стороны, шахта — это шахта. Если Функ спустится на третий ярус, он окажется ближе к западному штреку, чем мне хотелось бы.

— Нет. Функа на лоток не бери. Возьми троих с восточного штрека и одного с поверхности.

— Понял. — Эверт сделал пометку в журнале.

— Что с пробой?

— Лежит. Каждые два дня я её перевешиваю. Усыхания нет, состав не меняется. Это серебро, барон, оно не уйдёт никуда.

— Барон. Дан довезёт?

— Должен.

— Если довезёт, и Велль ответит, и в ответе будет ясное «продолжать», что вы будете делать с водой?

— Если ответ будет «продолжать», поставим вторую крепь и насос. Простой, рычажный, с поршнем, какой стоит у мельника за Серой Бродой. Вода уйдёт. Если ответ будет «остановить», закроем штрек до зимы и повторим разговор в следующем году.

Эверт кивнул. Сложил пробы обратно в мешочек. Закрыл ящик на оба замка.

Вечером я нашёл Лора на стрельбище.

Лор сидел на ящике у дальнего стола и записывал что-то в тетрадь. Раст стоял рядом, без ружья, потирал правое плечо. Грит и Фольк ушли в казарму. Тим показывал двум новым рядовых внутренней линии перезарядку.

— Лор. Раст.

Раст коротко наклонил голову. Лор закрыл тетрадь.

— Барон. Раст сегодня сделал пять и четыре. Пять капсюлей на пятистах, пять из кремня на трёхстах. Капсюль чистый, кремень дал один промах из-за того, что он переоценил ветер.

— Не из-за оружия?

— Нет, — сказал Раст. Тихо. — Из-за меня.

Я кивнул. Раст сам себе судья жёстче, чем Лор.

— Раст. Я уезжаю в Аркенбург. Возможно через четыре-пять дней, возможно через неделю. Точную дату скажу завтра.

Раст не удивился. Он редко чему удивлялся. Только спросил:

— Ствол берёте?

— Нет. Ствол остаётся в Валье. Я везу бумагу. Стандарт. Если довезу и подпишу с казначеем, через месяц у нас будет коронный документ, по которому армия начнёт массово лить аркебузы по нашему рисунку. Если бумаги не будет, через полгода появятся аркебузы по чужому рисунку, и стрелять они будут хуже, а ломаться чаще.

— А капсюль?

— Капсюль пока остаётся здесь. Стандарт не про капсюль. Стандарт про фитиль и кремень. Капсюль я держу при себе, пока ртуть не пойдёт через коронные склады.

Раст подумал.

— Барон. Если поедете, дайте Бурту распоряжение на восьмой ствол как можно скорее. Я хочу к вашему возвращению иметь второй капсюльный в работе. Себе оставлю старый, новый отдам Гриту. Грит готов. Он на четырёхстах с кремня даёт пять из шести, с капсюлем будет шесть из шести.

Лор посмотрел на Раста. Потом на меня.

— Раст не торгуется. Раст планирует.

— Знаю. — Я повернулся к Лору. — Запиши: восьмой ствол к моему возвращению. Если Бурт не успеет, седьмой передать Гриту, восьмой довести и держать в Валье как резерв. Раст остаётся на текущем.

Лор записал.

— Барон. Кто остаётся за вас?

— Олаф по периметру, людям и шахте. Ты по производству, школе и расходам. Эверт по шахте и пробам. Бурт по ковке. Серт по литью. Зир по плавке и вентиляции. Хорст по формам и Функу. Каждый на своём. Ничего нового никто не начинает. Только то, что уже идёт.

— А курьеры? Если из Аркенбурга придёт письмо?

— Письма казначея и Ренарда вскрываю только я. Олаф открывает только в случае, если я не вернусь — крайний срок восемь недель от выезда, дольше уже не ждать. Письма от Марта и от Криса вскрывает Олаф, читает тебе, действуете вдвоём.

Лор кивнул. Записал и это.

Утром Ренард уехал. Я передал с ним записку из двух строк: «Согласен. Выеду через четыре дня. Аркенбург, Велль, Берт. Остальное по месту».

После его отъезда я сел в кабинете и начал переписывать стандарт набело.

Восемь страниц превратились в десять. Я не добавлял ничего, я только разгонял текст и убирал свои сокращения, которые пригодны для черновика, но не для документа на столе казначея. «Аркб. ст.» развернул в «Аркебуза стандарта Валье первого образца, фитильный замок, бронзовый ствол, длина канала тридцать дюймов». «Прим. при пр. парт.» развернул в «Приёмочный отстрел при принятии партии: не менее одного выстрела с каждого пятого ствола, мишень на ста шагах, попадание в круг диаметром в два пальца на высоте груди».

Хеллер прочёл бы и кивнул. Велль прочёл бы, поправил два-три оборота, кивнул и подписал, если ничего не упустил.

К полудню я переписал четыре страницы. Перо притупилось, я заточил, продолжил. К вечеру было восемь.

Когда стемнело, в дверь постучал Олаф.

— Барон. Хорст пришёл.

Хорст стоял в коридоре. Без шапки, в фартуке, лицо в глине.

— Барон. Функ.

Я встал.

— Что?

— Сегодня после полудня. Он попросился на воздух. Я пустил, как обычно. Дал ему пять минут. Через пять минут Иг рассказл, что Функ стоял у забора и смотрел на тропу к северному перевалу.

— Просто стоял?

— Просто стоял. Иг привёл его обратно. Функ ничего не сказал. Поел, лёг.

Я посмотрел на Олафа. Олаф пожал плечами.

— Ничего не сделал. Но смотрел.

— Скажи Игу: выпускать, как раньше, но смотреть не сзади, а сверху. С башни видно тропу до самого ручья. Если Функ выходит во двор и задерживается у забора больше двух минут, Иг не вмешивается, а отмечает время и место. Связному, если он придёт, нужен сигнал. Какой — мы не знаем. Стояние у забора может быть знаком: «я живой, я здесь». Или может быть просто стоянием.

Олаф кивнул. Хорст переступил с ноги на ногу.

— Барон. Я Функа держу на грубой подготовке. Глины, пыли, золы. К формам не подпускаю. Но он работает быстро. Через неделю пыль и золу всю переберёт. Что делать тогда?

— Тогда переведёшь его на следующее. Колоть кость на клей. Это грязно, медленно и далеко от мастерской. Будет по полдня сидеть в сарае у склада. Ига к нему, как обычно.

Хорст хмыкнул. Ушёл.

Олаф остался у двери.

— Барон. Если Функ ждёт связного, связной может прийти не к нему, а к ручью. И ждать там, а не подходить к забору.

— Знаю. Поэтому я ничего не делаю с ручьём. Я не ставлю там пост, я не перекапываю тропу, я не пускаю туда дозор. Если связной придёт, он должен увидеть прежнюю картину. Если он увидит изменения, он развернётся, и мы потеряем единственную ниточку.

— А если он придёт и не дождётся?

— Уйдёт. И, может быть, придёт через две недели снова. Или не придёт. Это уже зависит от того, насколько он терпеливый. Корн в столице мог подсказать ему: «Канал жив, Функ цел, ждите».

Олаф нахмурился. Имя Корна я ему не называл и не собирался.

— Барон. Вам в Аркенбург ехать через четыре дня. Если связной придёт за это время, кто будет работать?

— Ты. Не трогать связного. Идти за ним. Узнать, куда уходит. Если уйдёт за пределы баронства, не преследовать. Если сядет ночевать на постоялом дворе у Серой Броды, передать через Криса. Брать только в случае, если он сам подходит к забору и Функ передаёт ему листок.

— А если передаёт?

— Брать. Обоих. Тихо. Связного в подвал, к Функу не пускать, говорить только мне или Лору. Допрашивать после моего возвращения.

Олаф кивнул. Постоял. Вышел.

Перед сном я открыл окно.

Воздух был холодный, ясный, без тумана. На башне горел фонарь. В кузне последний удар Бурта прошёл в начале вечера, дальше тишина. Со стрельбища тоже тишина, Раст ушёл в казарму ещё до заката. Зир сидел у тигельной печи с книгой, на которую падал отсвет огня.

Где-то на дороге между Кривым оврагом и коронным постом ехал сейчас Дан. Виг должен был развернуться у оврага и идти обратно в Валье; завтра к полудню или чуть позже Виг будет уже у наших ворот. Дан останется один. С двумя мулами, мерином и сумкой, в которой лежит свёрток с печатью Валье и пробой серебра.

Я закрыл окно. Сел к столу. Допил чашу остывшего вара.

Стандарт лежал на столе, восемь готовых страниц и две недописанных. Письмо Веллю отдано Дану, ушло. Письмо Ренарду отдано Ренарду, ушло. Записка для Крейн через Ренарда тоже ушла. Решение ехать в Аркенбург принято и передано. Восьмой ствол на ковке у Бурта. Седьмой капсюльный замок на доводке у меня в ящике.

Через четыре дня я выеду через Кленовую балку, тем же маршрутом, которым уехала телега Вейна. Олаф останется у ворот. Лор у стрельбища. Эверт в шахте. Хорст у Функа.

Я задул свечу.

В подвале спал Функ. У северной тропы, у ручья, никого не было. По крайней мере, никого, кого я знал. По дороге к коронному посту, где-то между Кривым оврагом и Серой Бродой, Дан развязывал у своего костра мешок с хлебом и солониной, не думая, что везёт.