Навоз воняет одинаково в любом мире.

Это первое, что я понял на третий день своего пребывания в теле барона Арморна ди Валье. Я стоял по колено в перепревшей конской куче за дальней конюшней, в старых кожаных штанах и рубахе без рукавов, и лопатой перекладывал это богатство в деревянный короб с дырчатым дном. Под коробом стояло корыто для слива. Над головой висело промасленное небо цвета свежего синяка.

Олаф наблюдал за мной со стены конюшни, привалившись спиной к столбу. Молчал. Но молчание у него было очень красноречивое.

— Скажи, — произнёс он наконец.

— Что?

— То, что думаешь.

— Я думаю о селитре, — ответил я честно. — И о том, что нужно больше воды. Горячей. Пусть Бурт принесёт котёл.

Ещё одна пауза.

— Господин, — сказал Олаф с интонацией человека, который тщательно выбирает слова, — вы — барон. Вы не должны стоять в навозе.

— Я должен понять процесс руками, — ответил я. — Пока я не почувствую его сам — я не смогу объяснить его правильно. Потом буду объяснять, а делать будете вы.

— Но...

— Олаф. — Я воткнул лопату в кучу и посмотрел на него. — Ты когда-нибудь видел, как маг убивает человека?

Он помолчал.

— Видел.

— Тогда ты понимаешь, что у нас нет времени на сословные условности.

Он отвалился от столба и пошёл за котлом. Я вернулся к лопате.

Процесс получения калиевой селитры — один из самых грязных, вонючих и медленных в ранней химии. Я знал это теоретически. Теперь знал практически.

Суть проста до неприличия: в перепревшем навозе, смешанном с золой и землёй, живут бактерии, которые в процессе разложения органики производят нитраты. Если залить эту смесь горячей водой и дать ей настояться, а потом процедить и выпарить — получится белый кристаллический осадок. Это и есть селитра. Тот самый компонент, без которого порох — просто горючий мусор.

На Земле этот процесс занимал месяцы. Специальные «селитряные ямы» — буртa из навоза, мочи, золы и земли — выдерживались год и больше. Потом вымачивались, фильтровались, кристаллизовались.

У меня не было года. У меня, если верить Олафу, было недели три до следующего визита людей Графа. Максимум.

Поэтому я шёл на компромисс: брал самый старый, самый перепревший навоз — тот, что лежал в дальнем углу конюшни нетронутым, судя по виду, несколько лет. Там процесс уже зашёл достаточно далеко. Я вымачивал его в горячей воде, фильтровал через несколько слоёв ткани, выпаривал над огнём.

И вот тут в дело шёл мой дар.

Я обнаружил это случайно, на второй день экспериментов. Когда я держал руку над выпаривающимся раствором и концентрировался на его структуре — «слушал» его, как научился слушать железо, — я мог чувствовать, как в жидкости формируются кристаллы. Мог чуть-чуть подтолкнуть процесс. Ускорить кристаллизацию. Отделить нужные соединения от ненужных.

Это было похоже на то, как опытный пивовар на слух определяет готовность браги. Только вместо слуха — магия. И вместо браги — нитрат калия.

К концу третьего дня у меня было около 0,5 кг. белого кристаллического порошка. Мало. Очень мало. Но это было начало.

— Это оно? — спросил Бурт, разглядывая деревянную мисочку с белым порошком. Рыжий здоровяк смотрел на неё примерно так же, как смотрел бы на ядовитую змею — с уважением и без желания трогать руками.

— Оно, — подтвердил я. — Белая соль. Запомни: это вещество само по себе не опасно. Оно не горит, не взрывается. Опасным оно становится только в смеси.

— С чем?

— С углём и серой.

Бурт кивнул. Потом помолчал.

— Господин... А зачем вам уголь и сера? Их полно у любого кузнеца.

— Уголь — да, — согласился я. — А с серой сложнее. Мне нужна чистая сера, без примесей. В обычном кузнечном колчедане её меньше половины, остальное — примеси железа и других металлов. Для моих целей это не годится.

— Значит, мне нужно было найти что-то другое в шахте?

— Именно поэтому я и послал тебя туда. Расскажи подробнее — что именно ты видел?

Бурт вернулся из старой шахты на краю баронства ещё вчера вечером. Пришёл грязный, усталый, с мешком за спиной и странным выражением лица — не испуганным, но явно взволнованным. Серный колчедан принёс, да. Но, судя по виду, нашёл там что-то ещё.

Я ждал, пока он поест и отдохнёт. Теперь мы сидели в кузне — я, Бурт и Олаф — и я слушал.

— Шахту закрыли давно, — начал Бурт, жуя тростниковую соломинку. — Ещё при вашем деде, господин. Говорят, там что-то случилось. Обвал, или ещё что. Люди не хотят туда ходить.

— Почему?

Он замялся.

— Говорят, там нечисть завелась. Из Пустошей. Мелкая, но... В общем, я взял факел и пошёл. До первого яруса спустился нормально. Нашёл серный пласт — он там вдоль западной стены идёт, жёлтыми слоями. Кусков наломал сколько смог унести.

— Хорошо. Что ещё?

Бурт замолчал. Поглядел на Олафа. Тот едва заметно кивнул — мол, говори.

— Там ниже, на втором ярусе... я туда не полез. Но посветил факелом. Там стены другие. Не земля, не глина. Что-то блестит. Синевато так, как... — он подбирал слова, — как лёд, только камень. И светится чуть-чуть. Без огня светится.

Я не сразу ответил.

Светящийся синеватый камень. В памяти Арморна мелькнуло что-то — урывки лекций, слова старого учителя. Эфирит. Минерал с высокой концентрацией «эфирной субстанции». Редкий. Очень редкий. Именно из него делают магические кристаллы — те самые дешёвые «низкосортные», которые я уже перетёр в пыль и добавлял в пробные смеси.

Только здесь, судя по словам Бурта, речь шла не о мелкой россыпи. Речь шла о целом пласте.

Вот почему Граф так хочет получить эти земли.

— Второй ярус заперт? — спросил я.

— Завален частично. Но пройти можно, если разобрать завал. Работы на день, не больше.

— Хорошо, — сказал я ровно. — Пока туда не ходим. Это подождёт. Сначала — порох.

Бурт и Олаф переглянулись. Они явно ожидали другой реакции. Но я умел ждать. Сорок пять лет инженерной работы учат одному: делать задачи по приоритету. Сейчас приоритет — выживание. Шахта будет потом.

Следующие два дня я занимался серой.

Колчедан, который принёс Бурт, был неплохой — жёлтые слоистые куски с характерным запахом. Но чистой серы там было процентов шестьдесят. Для нормального пороха мне нужно было минимум девяносто.

Очистка серы — процедура неприятная, но несложная: нагреваешь колчедан, сера плавится и вытекает (температура плавления низкая, всего 115 градусов по Цельсию), потом застывает отдельно от шлаков. Повторить несколько раз — получишь достаточно чистый продукт.

Мой дар снова помог. Я «слышал» расплавленную серу так же, как слышал металл и раствор селитры. Мог чувствовать примеси и отделять их. После третьей перегонки у меня был почти чистый продукт — бледно-жёлтый, почти без запаха железа.

Уголь был давно готов. Двое крестьян, которых я отправил на углежжение, справились хорошо — принесли плотный, звонкий древесный уголь из дубовых поленьев. Именно дубовый уголь давал лучший результат в классических рецептах. Я размолол его в мелкий порошок ручной мельницей, просеял через ткань.

К исходу пятого дня у меня было три компонента.

Я сидел за верстаком в кузне и смотрел на три деревянные мисочки: белая (селитра), жёлтая (сера), чёрная (уголь). Классическая пропорция: 75-10-15. Не стал изобретать — базовый рецепт проверен веками.

Олаф стоял у двери. Бурт — у стены, подальше. Оба молчали и смотрели на меня.

— Отойдите на двор, — сказал я. — Оба. И предупредите, чтобы никто не подходил к кузне.

— А вы? — спросил Олаф.

— Я буду смешивать. Если что-то пойдёт не так — вы не пострадаете.

— Это... — Бурт сглотнул. — Это опасно?

— Может быть, — честно ответил я. — Но, скорее всего, нет. Просто мне нужно сосредоточиться, а с вами под боком это сложно.

Они вышли. Я закрыл дверь, поставил перед собой мисочки.

Итак.

Главная проблема, которую я пытался решить последние пять дней, — это не состав пороха. Это магический фон.

В памяти Арморна были смутные, но всё же достаточно конкретные воспоминания об опытах с огнём в Академии. Обычные горючие вещества здесь вели себя непредсказуемо: иногда горели жарче, чем должны, иногда почти не горели. Высшие маги объясняли это «капризами эфира». Никто не пытался разобраться, почему именно.

Я предположил, что причина — в молекулярных связях. Высокая концентрация эфира в воздухе, вероятно, создаёт что-то вроде постоянного слабого электромагнитного поля. Это поле стабилизирует одни связи и дестабилизирует другие. В результате скорость горения становится непредсказуемой.

Мой дар давал мне инструмент для компенсации. Если я мог «слышать» структуру вещества — значит, я мог в момент реакции удерживать нужные связи, не давая эфиру их разрушить. По сути, это был тонкий магический стабилизатор, работающий прямо в момент горения.

Теоретически. Потому что на практике я ещё не пробовал.

Я начал медленно, осторожно. Смешал компоненты деревянной лопаточкой в нужной пропорции — на глаз, но достаточно точно. Получился тёмно-серый мелкий порошок. Обычный на вид. Никакого запаха, кроме слабого серного.

Я взял щепотку. Насыпал на металлическую пластину. Закрыл глаза.

Почувствовал смесь. Три компонента. Три разные «мелодии» в одном «хоре». Стабильные, спокойные. Эфир тихо пульсировал вокруг — я уже научился его чувствовать как фоновый шум, постоянный и равномерный.

Я осторожно протянул нить своего дара к смеси. Не вмешивался. Просто держал руку «рядом» — в готовности.

Потом поднёс горящую лучину.

Вспышка была короткая серая. Едва слышный шипящий звук.

Я открыл глаза. Порошок сгорел. Пластина была тёплой. На ней осталось тёмное пятно — следы сгорания.

Плохо. Слишком медленно. Такое горение не создаст нужного давления в стволе.

Я добавил к следующей порции щепотку перетёртого эфирита — того самого дешёвого магического кристалла, который использовал ещё в первых экспериментах. Размешал. Снова закрыл глаза, потянулся к смеси даром.

На этот раз я почувствовал разницу сразу. Эфирит менял «мелодию» смеси — делал её более... напряжённой. Как натянутая струна против слабо натянутой.

Поднёс лучину. Придержал даром первый миг реакции — не дал эфиру разбить формирующиеся связи.

ХЛОП.

Резкий, короткий, звонкий — как выстрел хлопушки. Вспышка белая. Пластина подпрыгнула. Я инстинктивно дёрнулся назад, едва не опрокинул верстак.

Сердце колотилось. Руки слегка дрожали. Я смотрел на пластину.

Чисто. Ни следа. Вся щепотка сгорела мгновенно, без остатка.

Это было оно.

Я выдохнул медленно. Сел на табурет. Посмотрел на свои руки — тонкие, мальчишеские, слегка закопчённые.

— Есть, — сказал я тихо, в пустую кузню. — Виктор Андреевич, ты это сделал.

Когда я вышел во двор, Олаф и Бурт стояли у стены с видом людей, которые не знали, бежать им или нет. Услышали хлопок.

— Всё в порядке, — сказал я. — Это был успех.

— Звучало не как успех, — осторожно заметил Бурт.

— Маленький успех звучит именно так. — Я вытер руки о штаны. — Теперь нам нужна трубка. Железная. Длиной в локоть, диаметром с большой палец. Ты можешь сделать?

Бурт почесал затылок. Он уже неделю был исполняющим обязанности кузнеца — настоящий кузнец, его отец, куда-то исчез ещё в день нападения. Ушёл в деревню и не вернулся. Бурт умел работать с железом, но не был мастером.

— Трубку могу попробовать, — сказал он. — Но она будет кривая внутри. Я не умею...

— Внутри выровняю я, — перебил я. — Твоя задача — сварить шов снаружи так, чтобы он держал давление. Сможешь?

Он подумал.

— Не знаю. Если шов лопнет — трубку разорвёт.

— Знаю. Поэтому сначала сделаем тонкую. Испытаем. Если выдержит — делаем нормальную.

Бурт кивнул — медленно, с видом человека, который соглашается на что-то не совсем понятное, но любопытное.

— Когда начинать?

— Завтра утром. Сегодня отдыхай. И завтра с утра — пришли ко мне.

Той ночью случилось кое-что незапланированное.

Я не спал — обдумывал детали конструкции. Пробная аркебуза должна быть максимально простой: труба, запальное отверстие сбоку (для поджигания пороха лучиной или фитилём), деревянное ложе для удержания. Никакого замка, никаких механизмов. Просто железная трубка на палке — как первые огнестрельные орудия на Земле, которые называли «ручницами» или «огненными трубами».

Я чертил при свете масляной лампы, когда снаружи послышался звук. Негромкий, осторожный. Шаги.

Я оторвался от чертежа и потянулся к короткому мечу, висящему на стене — так, на всякий случай. В окне второго этажа было темно, луна зашла за тучи.

Потом у двери донжона послышался тихий стук. Три удара. Пауза. Два удара.

Условный сигнал. Я не договаривался ни о каких сигналах, но Олаф, видимо, придумал сам.

Я спустился. Олаф стоял у двери — и рядом с ним был незнакомый человек. Невысокий, жилистый, в дорожном плаще, покрытом пылью. На вид лет сорока. Лицо умное, настороженное.

— Торговец, — тихо сказал Олаф. — Шёл из Серого Брода. Говорит, есть важные новости.

Я жестом пригласил обоих внутрь.

Торговец звался Мартом. Он торговал железом и скобяными товарами — ездил между маленькими баронствами, покупал у кузнецов, продавал в городах. Человек, который везде и нигде, знает всё и всех.

Именно такие люди в Средневековье заменяли новостные агентства.

— Говорите, — сказал я, когда мы сели у небольшого очага.

Март помял шапку в руках. Поглядел на Олафа.

— При нём можно, — сказал я.

— Дело такое, господин барон... По тракту идут слухи. Нехорошие слухи. Граф Черро взбешён. Говорят, его люди вернулись отсюда с битыми рожами, а пятеро не вернулись совсем. Граф орал три часа подряд, это слышал весь Серый Брод.

— Ожидаемо.

— Это не всё. Говорят, он отправил гонца в Аркенбург. К Гильдии Боевых Магов. Он нанял двух аттестованных боевых магов. Не наёмников — настоящих, с Боевой Лицензией.

Я помолчал.

— Когда они прибудут к Черро?

— Гонец ушёл три дня назад. Из Аркенбурга до замка Черро — пять дней пути. Значит...

— Значит, дней через восемь-десять они будут здесь, — закончил я.

— Самое позднее, — кивнул Март. — Я подумал, что вам надо знать.

— Почему вы решили предупредить меня? — спросил я напрямую. — Какой вам интерес?

Март усмехнулся — чуть-чуть, краями губ.

— Черро задолжал мне за прошлую поставку. Три месяца не платит. А вы, насколько я слышал, наоборот — сидите в долгах, но долги отдаёте. Мне выгоднее, чтобы баронство Валье продолжало существовать.

— Понятно, — сказал я. Честный ответ. Уважаю. — Что вам нужно?

— Ничего сейчас. Потом, если выживете — хотел бы иметь право первой торговли с вашим баронством. На скобяные товары и железо.

— По справедливой цене?

— По справедливой. Я не жадный. Просто аккуратный.

Я кивнул.

— По рукам. Олаф, найди господину Марту место для ночлега и что-нибудь поесть.

Когда торговец ушёл, Олаф остался. Смотрел на меня.

— Восемь дней, — сказал я вслух, хотя мог просто думать. — Бурт cделает трубки завтра. Мне нужно три-четыре дня на испытания и доработку. Итого — дней пять на создание хотя бы пяти-шести рабочих стволов.

— Пяти или шести таких железок недостаточно против двух боевых магов, — заметил Олаф.

— Знаю. — Я смотрел на огонь в очаге. — Но это лучше, чем ничего. И у меня есть кое-какие идеи насчёт того, как компенсировать разницу в числе.

Следующее утро началось с неприятности.

Бурт пришёл, как договорились. Мы разожгли горн. Он начал работать с железной заготовкой для трубки. Я наблюдал и думал о конструкции.

Через час я понял проблему.

Бурт был хорошим молотобойцем, но не сварщиком. Шов у него получался неровный, с раковинами и непроварами. При нормальном давлении пороха такую трубку разорвёт в руках стрелка.

Я взял заготовку и положил её на наковальню. Закрыл глаза. Потянулся к металлу.

Шов был слабым в дюжине мест — я чувствовал их как мелкие пустоты внутри железной «мелодии». Пустоты, где атомы не слиплись как следует, где молекулярные связи были неполными.

Я начал работать. Осторожно, точечно. Находил каждую пустоту и «подталкивал» атомы, заставляя связи замкнуться. Это было похоже на то, как пальцами замазываешь трещины в глине — только вместо пальцев магия, а вместо глины — железо.

Это было намного тяжелее, чем снятие ржавчины. Мана расходовалась быстро. После трёх минут работы у меня потемнело в глазах, и я вынужден был сесть.

Бурт смотрел с испугом.

— Господин, вы в порядке?

— Устал, — признал я. — Это... затратно. Мне нужно тренироваться.

Хорошая новость: шов был заделан. Я чувствовал это — трубка стала монолитной, без пустот. Плохая новость: на одну трубку я потратил, судя по ощущениям, около трети своего запаса маны. А запас у меня, мягко говоря, не богатырский. Дар малого изменения — он и есть малого.

Значит, нужна другая технология.

Я думал час, пока восстанавливался. Потом велел Бурту принести толстый железный прут.

— Попробуем иначе, — сказал я. — Вместо сваренной трубки — высверленный прут. У тебя есть длинный бур? Для дерева?

— Есть. Но железо им не возьмёшь.

— Я знаю. — Я взял прут. — Я сделаю внутри него канал сам. Даром.

Бурт уставился.

— Это же... такой маленький дар...

— Я знаю, что говорят про мой дар, — перебил я ровно. — Но знаешь, что забавно в этих разговорах? Те, кто говорит, никогда не пробовали использовать его так, как использую я.

Бурт замолчал.

Я взял прут обеими руками. Закрыл глаза. Потянулся к металлу — и начал медленно, миллиметр за миллиметром, прокладывать внутри него пустой канал, смещая атомы железа в стороны, к стенкам. Это было как прорывать тоннель в горной породе, только силой мысли.

Медленно. Очень медленно. И очень утомительно.

Через двадцать минут у меня был канал диаметром примерно в сантиметр и длиной около восьми сантиметров. Я остановился — мана кончалась.

Но это работало.

— Мне нужно восстановиться, — сказал я Бурту. — Несколько часов. Потом продолжу. За это время — просверли в прутке отверстие сбоку, у одного конца. Вот здесь. Диаметром с гусиное перо. Это будет запальное отверстие.

Он кивнул. В глазах читалось нечто, чего я раньше не видел — не страх и не уважение, а что-то среднее. Любопытство. Настоящее, искреннее.

— Господин, — сказал он вдруг. — Я всю жизнь думал, что мусорный дар — это проклятие. Мой двоюродный брат тоже с таким родился. Он в городе сапожным гвоздём торгует, правит их даром прямо в лавке. Все смеются.

— И?

— И я впервые вижу, чтобы кто-то с таким даром... делал что-то вот так. — Он кивнул на прут с каналом.

Я пожал плечами.

— Дар — это инструмент. Инструмент определяется не сам по себе, а задачей, которую им решаешь. Твой дядя забивает гвоздь ладонью, потому что молотка нет? Он бьёт неэффективно, и рука болит. Дай ему молоток — он забьёт в десять раз лучше. Мой дар — молоток. Просто раньше никто не знал, какой гвоздь им забивать.

Бурт долго смотрел на прут. Потом хмыкнул — тихо, будто сам себе.

— Понял, господин.

К вечеру седьмого дня у меня было три готовых ствола.

Они выглядели неказисто: тёмное железо, чуть неровные с виду, без всякого украшения. Но внутри каждый канал был идеально ровным — я потратил на это последние резервы маны и следующие сутки проведу в восстановлении.

Олаф сделал простейшие деревянные ложа: кусок дерева с выдолбленным пазом, в который вкладывался ствол и привязывался кожаными ремнями. Примитивно. Топорно. Но функционально.

Я насыпал маго-порох в первый ствол, забил деревянным пыжом, засыпал свинцовую пулю (Бурт отлил их из расплавленных обломков наконечников старых стрел), забил второй пыж. В запальное отверстие вставил скрученный фитиль из просмоленной верёвки.

Мы вышли на задний двор. Я прислонил ствол к забору, прицелился примерно — в старый деревянный щит, который поставили в двадцати шагах. Поднёс горящую лучину к фитилю.

Он затлел. Я отступил на шаг.

Подождал.

Выстрел был оглушительным — в тишине двора он прозвучал как удар молнии. Дым. Вонь жжёного пороха. Деревянный щит дёрнулся.

Я подошёл к щиту. Пуля прошла насквозь — чистое, аккуратное отверстие, чуть рваное по краям. В доску за щитом вошла на два пальца.

Я стоял и смотрел на это отверстие. Олаф стоял рядом. Бурт — чуть поодаль.

Никто не говорил ни слова.

Потом Олаф медленно снял шапку. Почесал лысину. Надел обратно.

— Боги, — сказал он тихо. Не как ругательство. Как молитву. — Господин... это убьёт мага?

— Если попадёт в него, — ответил я. — Маг — не бог. Он человек из плоти. Свинец не знает разницы между магом и крестьянином.

— Но у них щиты...

— Щиты рассчитаны на магию. — Я кивнул на щит с дырой. — Это не магия. Это физика.

Олаф снова посмотрел на отверстие в доске. Потом на меня.

— Сколько таких нам нужно?

— Много, — честно ответил я. — Но сначала — испытать все три ствола. И завтра начать обучение. У нас осталось дней восемь.

Я повернулся, чтобы уйти, и краем глаза заметил: Бурт смотрел на первый ствол с выражением человека, который только что увидел чудо. Не пышное чудо в золоте и пламени, как это делают маги. Простое. Железное. Из навоза, серы и угля.

— Бурт, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да, господин?

— Завтра делаем ещё три ствола. И начинаем лить пули.

— Слушаюсь, — ответил он. И в голосе его было что-то, чего я раньше не слышал. Не страх. Не сомнение.

Готовность.