Ночь была сухая. Я понял это раньше, чем открыл глаза. Ставень не стучал, и в комнате не пахло сыростью, как накануне.

Оделся в темноте. Сапоги за ночь не просохли изнутри, и нога вошла в холодную кожу неохотно. Во дворе по краям луж стояла тонкая корка льда. У кузни, на самой большой, она хрустнула под каблуком.

Шахта встретила сухим холодом. Я зажёг фонарь у входа и пошёл к западному штреку.

Эверт сидел на корточках у канавы. Не присел только что, а сидел давно: рядом стояла остывшая кружка.

– Ушла, – сказал он, не оборачиваясь.

Я присел рядом. Вода едва покрывала дно. Вчера вечером стояла на палец.

– За ночь?

– Дождь кончился к обеду, приток сверху иссяк к полуночи. Дальше канава работала на сухом ручье. Забрала всё, что было.

Ленц спал у стены, подложив под голову мешок. Грош крутил ворот вхолостую, без нужды, просто чтобы не мёрзнуть.

– Сегодня не трогаем?

– Сегодня смотрим. Если к вечеру не польёт, завтра вычищу дно от ила. Но это не горит.

Я подошёл к рогоже. Нижний край висел над полом на две ладони. Доски сухие, светлее вчерашних. За ними серебро, за серебром всё остальное. Я постоял, послушал, как капает где-то в глубине штрека, и поднялся наверх.

У печи Серт уже всё разложил. Малый тигель на шамотной подложке, рядом мешочек с перетёртой рудой, уголь, щепоть извести в глиняной плошке. Печь дышала ровным жаром. Серт топил с ночи.

– Зир?

– Пришёл. Греется. Руки смотрел утром. Ровные.

Зир сидел у стены, ближе к печи, чем обычно. Грел ладони. Увидел меня, встал. Не быстро.

– Барон.

– Покажи.

Он поднял обе руки, растопырил пальцы, подержал на счёт десять. Ни одного срыва. Опустил.

– Серт загружает. Ты три подхода. После второго смотрим. Если что не так, останавливаемся. Без разговоров.

– Помню.

Серт уложил руду с углём и известью в тигель, прижал, поставил в самый жар. Зир встал к мехам. Меха были старые, с кожаной заплатой у носка. Он проверил ход рычага, кивнул Серту и начал качать.

Первый подход я отсмотрел от начала до конца. Зир качал ровно, не частил. Серт держал тигель в ядре пламени, подкладывал уголь по краям, не сбивая жар. Через четыре минуты Серт поднял руку. Зир отпустил рычаг.

– Отдых, – сказал Серт. – Сколько надо.

Зир сел. Я смотрел на его руки. Пока ровные.

Я оставил их и пошёл к Бурту. Плавка была не быстрой, между подходами стоял почти час отдыха, и за этот час я успевал к кузне и обратно.

Бурт уже работал. Двенадцатая заготовка зажата в станке, резец на каретке. Стружка тонкая, витая, ложилась на поддон ровной горкой. Бурт крутил привод медленно, не нажимая.

– Второй проход?

– Иду. – Он не оторвался от работы. – Кромка держит.

Я проверил даром. Резец входил в металл чисто. Но трещина в теле стержня подошла ближе к рабочему краю, чем вчера. На этот ствол хватит. На следующий нет.

– У дульного среза не дотягивай. Останется грубо, доведу сам.

– Знаю.

Он прошёл ещё ладонь канала. Стружка не рвалась, шла лентой. Значит, резец пока режет, а не дерёт.

– К вечеру закончу чистовую. Утром зачистка. Потом ваша доводка.

Я вернулся к печи на второй подход.

Зир уже стоял к мехам. Качал. Серт смотрел в тигель через закопчённое стекло, прикрыв глаза ладонью. Жар шёл белёсый по краям, плотный.

Второй подход был чуть короче первого. К концу Зир качал медленнее. Не сбивался, но медленнее. Серт поднял руку. Зир отпустил рычаг и отступил на шаг.

– Руки, – сказал я.

Он поднял их. Растопырил пальцы. Бледнее, чем утром. Подержал. Опустил.

Серт посмотрел не на Зира. На меня. Ждал.

– Зир. Можешь третий?

Он не ответил сразу. Сжал кулаки, разжал, посмотрел на пальцы, словно считал по ним.

– Могу.

– Не «хочу». Можешь?

– Могу один. Не два.

Это был честный ответ. Я кивнул Серту.

– Третий. Последний. После него выемка.

Зир сел отдыхать. Я вышел во двор. Солнце поднялось над гребнем, низкое, без тепла, но небо чистое. Лужи подсыхали по краям. Тим гонял строй у навеса. Хорст таскал глину к сушилке. Обычное утро.

До стрельбища я дошёл к десяти.

Грит стоял на позиции. Мишень на двухстах, дальше вчерашней на полшага: Раст перенёс заново, чтобы грунт не размяк под столбом. Раст чистил замок тряпкой у своего места.

– Ветер?

– С утра слабый. Ровный. Хороший день для третьего раза.

Грит зарядил. Порох, пыж, пуля, шомпол, капсюль. Руки шли спокойнее вчерашнего. Он уже не торопил себя, не зажимал шомпол.

– Первый пристрелочный, – сказал Раст, не глядя на него. – Не жди группы. Найди ветер.

Грит поднял ствол. Замер. Выдохнул. Нажал.

Дым ушёл влево, слабо. Раст прищурился.

– Чуть выше центра. Левее на палец. Плечо держишь лучше.

Грит перезарядил. Медленнее. Прижал приклад ниже, чем в первый раз. Второй выстрел.

– Центр. В круге.

Третий он заряжал, уже зная, что делает. Поднял, замер дольше обычного, нажал.

– Правее центра. Полпальца. – Раст помолчал. – Три в круге. Вчера два. Ты понял двести.

Грит не улыбнулся. Просто запомнил. Протянул ствол.

– Грит. Завтра то же. Не лезь на триста, пока двести не станет привычкой.

– Понял.

Он ушёл. Раст забрал ствол, протёр чашку, осмотрел замок и закинул ружьё на плечо.

– Барон. Девяносто два минус три. Восемьдесят девять. Мне пять.

– Не считай вслух.

Он усмехнулся, по-рабочему, без обиды, и пошёл к четырёмстам. Я остался у позиции и слушал. Один. Два. Три с паузой. Четвёртый. Пятый. Я не пошёл смотреть мишень. Раст не приходит жаловаться, а ветер не менялся.

Восемьдесят четыре.

Вчера девяносто два, позавчера сто. По восемь в день на двоих. Если завтра решу оставить Грита на капсюле, к вечеру семьдесят шесть. На одном Расте по три в день это почти месяц. На двоих две недели. Завтра третий день молчания. Завтра решать.

Я вернулся к печи к третьему подходу.

Зир стоял к мехам. Серт держал тигель. Это был тот подход, после которого либо комок, либо ничего. Зир качал ровно, но я видел: каждый ход даётся ему дороже предыдущего. На третьей минуте плечо у него пошло чуть вниз, и Серт поднял руку.

– Хватит. Цвет дошёл.

Зир отпустил рычаг и сел прямо на пол, у стены. Не от слабости, а потому что больше не нужно было стоять. Я подошёл, присел напротив.

– Руки.

Он поднял. Пальцы дрогнули. Едва. Раз. Потом выровнялись. Он сам это увидел и опустил руки на колени.

– Один раз, – сказал он.

– Один раз это не дрожь. Это усталость. Отдыхай.

Серт ждал, пока тигель постоит. Потом взял щипцы, вынул, поставил на каменную плиту. Дал остыть. Краснота сходила медленно, через вишнёвый к тёмному.

Когда тигель остыл настолько, что его можно было разбить, Серт постучал по краю молотком. Шамот треснул и отвалился кусками. Внутри лежал комок. Тёмный, губчатый, с расплющенным боком, как тот, что лежал у меня в ящике. Я взял его в руку. Тяжёлый. Холодный снаружи, тёплый изнутри.

Я проверил даром. Зерно плотное, марганец вошёл в железо, лишнего шлака немного. Тот же сплав, что и в первый раз. Может, чуть чище.

– Серт. Сколько?

Он положил комок на рычажные весы рядом с первым. Стрелка качнулась.

– Около трёх унций. Первый был чуть больше четырёх. Вместе семь.

Семь унций. Достаточно для первой стальной плавки с добавкой. Я завернул оба комка в одну тряпку.

– Зир. Ты сделал.

Он кивнул. Не из гордости. Так кивают, когда заканчивают работу, к которой шли долго и которую боялись не закончить.

– Три дня отдыха, – сказал я. – Серт без тебя продолжит на бронзе. К печи не подходи. Если руки попросят работы, носи уголь. Не больше.

– А большой тигель?

– Большой тигель через два дня. Без тебя. Меха будут держать люди Серта, а я возьму на себя металл и жар, если температура просядет. Один раз я это вытяну. Тебя я берегу не на эту плавку, а на следующие.

Зир посмотрел на меня. Хотел спорить, я видел. Но не стал. Откинул голову к стене и закрыл глаза.

Я поднялся наверх с двумя комками в тряпке.

После обеда зашёл Лор. Мокрых плеч сегодня не было: подсохло. Сел, разложил два листка, карандаш.

– По порядку?

– Давай.

– Шахта. Вода ушла за ночь почти вся. Эверт говорит: канава справляется сама, завтра вычистит дно. Рогожа сухая.

– Знаю. Дальше.

– Малый тигель. Зир выдержал три подхода. Серт передал: второй комок около трёх унций. Вы забрали оба.

– Семь вместе. Хватит на плавку с добавкой. Большой тигель через два дня, без Зира.

Лор записал.

– Бурт. Чистовую двенадцатой почти закончил. Кромка цела. Утром зачистка, потом ваша доводка.

– Согласен.

– Грит. Третий день на двухстах. Раст говорит: три в круге, лучше вчерашнего. Запас?

– Восемьдесят четыре.

Он записал, не переспросив. Перевернул листок.

– Функ. Кухня. Пятый день. Утром почистил очаг, наколол щепы, грел воду. Молчит. Олаф сегодня сказал не «ждёт». Сказал «привык».

– Привык, – повторил я.

– Олаф пояснил: человек, который притворяется, через пять дней начинает уставать от притворства. Делает лишнее движение. Функ лишнего не делает. Олаф думает, он перестал ждать сигнала.

– Или научился ждать незаметно.

– Олаф это тоже сказал.

Я потёр лоб. От Функа толку как от свидетеля было всё меньше. Канал, который через него шёл, молчал четыре дня. Связной не нашёл его у забора и не пришёл снова.

– Иг. Северный угол. Ночь.

Лор заглянул в листок.

– Иг просидел на башне до света. Луны не было, но иней светлел на земле, и у северного угла он видел силуэты у забора. Никто не подходил. Под утро прошёл олень, хрустнул коркой у орешника и оставил след, Иг проверил днём, это олень. Борозды второй нет.

– Старая?

– Высохла. Края осыпались. Олаф сказал: к завтрашнему дню её не будет видно.

Значит, связной не вернулся. Или вернулся, но не к забору, а к чему-то другому, чего мы не заметили. Или ушёл. Канал, если он вообще был, замолчал. Я не любил вопросы, которые закрываются сами собой, без ответа. Они оставляют привычку смотреть в ту сторону, где уже ничего нет.

– Иг сегодня пусть спит. На башню поставь другого. Северный угол держим ещё две ночи, потом снимаем.

– А если за две ночи кто-то придёт?

– Тогда мы его увидим, и вопрос станет ответом. Если нет, забудем про орешник.

Лор кивнул, убрал листки, но не встал.

– Барон. Завтра третий день. От Олса по-прежнему ничего.

– Я помню.

– Грита на кремень?

– Если до завтрашнего вечера от Марта не придёт ртуть, да. Грит на кремень, на двести. Раст на капсюле, три в день. Грит будет учиться медленнее и хуже, но не встанет.

– А Раст?

– Раст останется тем, кто умеет. Один такой стрелок дороже десяти учеников. Его капсюли я трачу спокойнее, чем чьи угодно.

Лор записал последнее, встал, у двери обернулся.

– На большом тигле вы держите металл сами. Зир три дня не у печи. Если на плавке что-то пойдёт не так, второго мага рядом не будет.

– Знаю.

– И если вас на этой плавке выжмет, день вы потеряете.

– День я потерять могу. Зира на месяц не могу. Иди.

Он вышел. Дверь скрипнула.

Я достал тряпку с двумя комками, развернул, положил рядом. Семь унций тёмного губчатого металла, ради которого Зир пять дней сидел у стены и сегодня дошёл до первой дрожи на третьем подходе. На большой тигель этого хватит. На резец с утолщённым основанием и двойным скосом, который, если марганец встанет в зерно правильно, перестанет скалываться на тонкой линии. Двенадцать стволов вместо четырёх. Может, больше.

Я свернул комки обратно, убрал в ящик, под чертёж резца.

Вечером снова спустился в шахту. Канава шептала в темноте, тонко и ровно. Эверт уже ушёл наверх, у штрека сидел один Ленц, чистил лопату о камень. Рогожа висела сухая. Я постоял у досок и поднялся.

Двор засыпал. У ворот стоял не Олаф, а молодой из второй группы, прямой, замёрзший. Олаф делал обход вдоль забора. Я слышал его шаг, тяжёлый, с задержкой на левом колене. Он дошёл до северного угла, остановился дольше обычного, постоял у орешника и пошёл дальше. На башне темнел силуэт нового дозорного. Функ спал в казарме.

В кабинете я разложил листок. Записал: двенадцатый день после возвращения. Сухо. Вода в штреке ушла, канава держит сама. Зир выдержал три подхода, второй комок три унции, вместе семь, хватит на плавку с добавкой. Зир на три дня от печи. Большой тигель через два дня, меха держат люди Серта, металл держу сам. Бурт почти закончил чистовую двенадцатой. Грит три в круге на двухстах. Запас восемьдесят четыре. Северный угол тихо.

Под последней строкой я дописал отдельно, помельче: завтра третий день. Если молчание, Грит на кремень.

Свеча оплыла. Я подрезал фитиль.

Семь унций в ящике. Зир у стены казармы отлёживает руку. Бурт у горна гасит угли. Канава внизу шепчет в темноте, и вода идёт туда, куда мы её направили. Через два дня большой тигель, и если мне придётся держать металл без Зира, меня может выжать на день. День я отдать готов.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах остывшего угля. Ставень молчал, ветер не вернулся. За забором, у орешника, грязь подсыхала, и старая борозда к утру должна была исчезнуть совсем.

Сон пришёл не сразу. Голова считала. Семь унций. Восемьдесят четыре. Два дня до большой плавки. Три комка вместо двух не будет: Зир отдыхает, и это правильно. Завтра третий день молчания, и завтра решать про кремень.

Но это завтра. А пока в ящике лежало семь унций, которых вчера ещё не было.