Дождь начался под утро.

Я проснулся от стука по ставням. Не ровный, а рваный, порывами. Ветер гнал воду с запада, и капли били в дерево наискось, будто кто-то горстью бросал мелкие камешки. Потолок в трещинах. Запах сырости, который ещё вчера не чувствовался.

Первая мысль: Эверт.

Я оделся, не зажигая свечу. Натянул сапоги, накинул куртку, вышел в коридор. В казарме кто-то ворочался, но не просыпался. Лестница скрипнула.

Во дворе было темно и мокро. Фонарь у ворот мотался на ветру. Лужи уже стояли вдоль дорожки к кузне. Дождь был не сильный, но и не мелкий. Средний, упрямый, такой может идти полдня.

Шахтный вход встретил сыростью и гулом капель по камню. Я зажёг фонарь внизу и пошёл к западному штреку.

Замок поддался. Воздух холоднее вчерашнего. Сырее.

Эверт уже стоял у канавы. Присел, опустил руку. Я присел рядом.

Вода поднялась. Не на палец. На полпальца, может чуть меньше. Но вчера вечером канава справлялась сама, а теперь приток снова обгонял сток.

– Ночь? – спросил я.

– Дождь пошёл часа два назад. Верхний ручей даёт больше. Канава забирает, но не успевает.

Ленц сидел у стены на мешке. Лопата рядом. Грош ещё не пришёл.

– Сколько?

Эверт выпрямился. Вытер ладонь о штаны.

– К обеду станет ясно. Если дождь кончится к утру, канава отыграет разницу за три-четыре часа. Если нет, Ленц вычерпывает.

– Рогожа?

– Пока нормально. Нижний край мокнет, но не стоит в воде.

Я подошёл к рогоже. Ткань потемнела от влаги, но не висела в луже. Доски за ней чуть потемнели внизу. Ещё день такого дождя, и кайма подступит обратно.

– Эверт. Канаву не трогай. Ленц на вороте. Грош подменяет. Если к обеду уровень не упадёт, расширь правый выход ещё на полладони. Не глубже. Шире.

Он кивнул. Не спорил. Он и сам видел, что глубина уже нужная, а ширина пока нет.

Я поднялся наверх.

Дождь продолжался. Двор был пуст, только Олаф стоял под навесом у ворот и пил что-то горячее из кружки. Пар поднимался над глиной.

– Шахта? – спросил он.

– Вода вернулась. Не сильно. Эверт держит.

– Хуже будет?

– Если дождь не кончится к обеду.

Олаф отпил из кружки. Потом повернулся к кухне. Окно светилось жёлтым.

– Функ встал раньше Марты. Она пришла, а он уже разжёг очаг и грел воду.

Я промолчал. Олаф не спрашивал, что я думаю.

– Четвёртый день, – добавил он.

– Пусть греет.

Олаф допил и пошёл к казарме. Шаг тяжёлый, с привычной задержкой. Левое колено. Он никогда не жаловался, но в сырую погоду я замечал, как он переносит вес.

К семи часам дождь ослабел. Не кончился, а сменился мелкой взвесью, которая висела в воздухе и не столько мочила, сколько липла к лицу и одежде.

У кузни Бурт уже сидел над двенадцатой заготовкой. Колодки зажаты, масло налито, резец лежит на тряпке. Он не начинал. Ждал.

– Бурт.

– Барон. Готов. Но хочу спросить.

– Спрашивай.

– Если кромку поведёт на третьем проходе, останавливаюсь сразу?

– Да. Сразу. Не дотягивай. Лучше оставить грубую поверхность и доработать потом, чем сорвать кромку и потерять весь канал.

Он кивнул. Взял резец, повертел в пальцах. Привычка, которая появилась только в последний месяц. Раньше он просто брал инструмент и работал. Теперь прощупывал его каждый раз, будто считал оставшиеся проходы.

– Начну через час. Печь ещё не прогрелась.

Я оставил его и пошёл к печи Серта.

Серт перебирал уголь, как и вчера. Крупный направо, мелкий налево. Но движения были быстрее. Он готовился.

– Завтра? – спросил я.

– Завтра.

– Зир?

– Приходил полчаса назад. Сидел у стены. Ушёл сам.

– Как руки?

Серт вытер пальцы о фартук.

– Барон. Я смотрю на него каждый день. Вчера ровно. Сегодня ровно. Он не торопится. Это хороший знак.

– Плохой знак?

– Когда начнёт торопиться. Значит, либо хочет доказать, либо боится, что запретят.

Я задержался ещё на минуту. Печь пахла остывшим шлаком и сухим деревом. Серт разложил шамотные куски и заготовку для малого тигля. Маленький горшок, чуть больше двух кулаков. Руда лежала рядом в холщовом мешочке, перетёртая в крупный порошок. Уголь. Щепотка извести.

Завтра утром, если Зир подтвердит, Серт загрузит тигель, поставит в печь, а Зир даст три подхода горячего дутья. Через четыре-пять часов выемка. Если повторится первый результат, к вечеру у меня будет второй комок ферромарганца. Шесть-восемь унций суммарно. Достаточно для первой стальной плавки с добавкой.

– Серт. Если Зир после второго подхода скажет, что может третий, не отказывай. Но если я скажу стоп, стоп.

– Понял.

Я вышел. Дождь почти кончился. Облака тянулись с запада, низкие и серые, но между ними проступали светлые щели. Может, к обеду подсохнет. Может, нет.

У стрельбища стоял Раст. Один. Ствол на плече, ноги в мокрой траве. Мишень на двухстах шагах темнела на фоне леса. Грит ещё не пришёл.

– Раст. Сегодня?

– Зависит от ветра. Сейчас порывами. Если утихнет к девяти, начнём.

– А если не утихнет?

– Грит на двухстах при боковом ветре пока не потянет. Переведу его на сто пятьдесят и дам три оттуда. Не будет потерянным днём.

Я посмотрел на мишень. Мокрая, слегка покосилась. Земля вокруг столба раскисла.

– Раст. Если ветер будет и к обеду, ты будешь стрелять?

Он усмехнулся. Не весело. По-рабочему.

– Пять на четырёхстах. Ветер мне не мешает. Я его жду.

Вчера сто. Минус пять Раста – девяносто пять. Минус три Грита – девяносто два. Если Грит не стреляет останется девяносто пять.

Грит появился из-за казармы. Шёл быстро, ствол на руках. Увидел меня, замедлился.

– Барон.

– Раст решит по ветру. Слушай его.

Он кивнул. Встал рядом с Растом. Оба посмотрели на деревья. Верхушки гнулись. Порывы ещё шли, но реже.

Я ушёл к кабинету.

На столе два листка со вчерашнего вечера. Сто. И план по тиглю. Послезавтра стало завтра. Если утром Зир выдержит, к вечеру у меня второй комок. Через два дня Серт загрузит большой тигель с добавкой. Через четыре дня выемка. Через пять ковка первичного слитка. Через шесть Бурт попробует выковать резец по чертежу.

Если.

Я достал чертёж резца. Развернул. Утолщённое основание, двойной скос. Линии простые. Работа за ними сложная. Я провёл пальцем по контуру кромки. Если марганец войдёт в зерно правильно, кромка перестанет скалываться на тонкой линии. Она будет мяться, гнуться, но держать. Вместо четырёх стволов на один резец, двенадцать. Может больше.

Если не войдёт, чертёж останется бумагой. Другая форма не спасёт хрупкий металл.

Я свернул лист и убрал в ящик.

Лор пришёл раньше обычного. Мокрый, с капельками воды на плечах. Сел без приветствия. Листок. Карандаш.

– Барон. Шахта. Дождь поднял уровень на полпальца. Канава работает, но не справляется. Ленц на вороте с семи утра. Грош подменил в девять. Эверт говорит: если дождь кончится до обеда, к вечеру отыграем.

– А если не кончится?

– Тогда расширяем правый выход. Эверт уже прикинул, куда бить. Полладони шире, не глубже.

– Хорошо.

– Бурт. Начал первый чистовой проход двенадцатой. Сказал: кромка пока держит. Завтра второй проход. Вечером или послезавтра утром покажет.

– Знаю.

– Зир. Утром был у печи. Серт говорит: завтра малый тигель, если утро подтвердит.

– Согласен.

– Грит. Раст перенёс на позже. Ветер. Если утихнет, двести. Если нет, сто пятьдесят.

– Раст сам решает.

Лор записал. Перевернул листок.

– Функ. Четвёртый день на кухне. Олаф передал: встал раньше Марты, разжёг очаг, грел воду. Работает. Молчит.

– Олаф сказал ещё что-нибудь?

– Сказал: умный.

Я откинулся на стуле. Олаф не говорил «умный» как похвалу. Он говорил это как предупреждение.

– Пусть работает. Олаф пусть смотрит.

Лор помедлил. Потом добавил, не глядя в листок:

– Барон. Мальчишки от Олса по-прежнему нет.

Три дня. Арифметика была простая. Если от Марта не придёт ничего за три дня, Грит на кремень. Сегодня первый из трёх. Завтра второй. Послезавтра третий. Завтра же малый тигель, если Зир выдержит.

Всё совпадало не вовремя. Всё всегда совпадало не вовремя.

– Лор. Я не менял решение. Три дня. Если молчание продлится, Грит на кремень. Раст по три.

– Понял.

Он убрал листки. Не встал.

– Ещё кое-что. Олаф утром прошёл вдоль забора. У северного угла, где орешник ближе всего, нашёл свежую борозду в грязи. Узкая, глубокая. Каблук или палка. Шла от тропы к забору и обратно. Одна.

Я выпрямился.

– Когда?

– Ночью. Грязь свежая. Под орешником дождь бил слабее, глубокую борозду не размыло. Олаф говорит: кто-то подходил к забору, постоял и ушёл.

– Функ был в казарме?

– Да. Олаф подтвердил: заходил в казарму перед обходом, видел его на лавке около четырёх утра.

– Значит, не Функ.

– Не Функ.

Борозда у забора. Одна. Ночью. Кто-то подошёл с тропы, постоял и ушёл. Функ спал. Значит, это не для Функа. Или для Функа, но без его участия. Проверка. Кто-то проверял, стоит ли Функ у забора, как раньше. Не увидел. Ушёл.

Или не проверял Функа. Проверял что-то другое. Забор. Ворота. Обзор. Расстояние от орешника до стены.

– Олаф. Что он предлагает?

– Ничего не предлагает. Дальше ваше.

Я встал. Подошёл к окну. Двор. Дождь почти прекратился. Тим вёл строй к навесу, ждал, пока просохнет площадка. Хорст нёс корзину к печи. Дан чинил ремень возле казармы. Обычное утро.

Кроме борозды у северного забора.

– Лор. Олаф пусть закроет этот участок. Не колья. Не забор. Просто пусть Иг сегодня ночью посидит на башне и смотрит на северный угол. Не на дальний просвет, а на сам забор. Если кто-то придёт второй раз, я хочу знать, откуда и куда уходит.

– А если не придёт?

– Тогда ничего. Грязь высохнет. Борозда останется вопросом.

Лор записал. Встал. У двери обернулся.

– Барон. Если это был связной Функа, он теперь знает, что Функа нет у забора.

– Знаю.

– И что дальше?

– Дальше он либо придёт снова и попробует иначе, либо уйдёт. Если придёт, мы его увидим. Если уйдёт, канал мёртв. В обоих случаях Функ сидит на кухне.

Лор кивнул и вышел. Дверь скрипнула.

Я остался у окна. Облака раздвигались. Между ними проглядывало бледное небо. Ветер стихал.

Борозда в грязи. Связной проверял канал и не нашёл Функа. Теперь будет думать. Функ заболел, переведён, арестован, убит. Каждый из этих вариантов требует разного ответа. Если связной умный, он не придёт ещё раз в то же место. Если глупый, придёт.

Олаф не сказал «ждёт». Олаф сказал «умный». Про Функа. А про связного не сказал ничего.

К обеду дождь кончился. Облака ушли на восток, ветер сменился на северный, слабый и холодный. Лужи во дворе начали подсыхать по краям.

Я снова спустился в шахту.

Эверт сидел у канавы на корточках. Грош крутил ворот. Ленц отдыхал у стены, мокрый по пояс.

– Ну?

Эверт опустил палец в воду.

– Палец. Утром было полтора. Дождь кончился, приток ослаб. Канава отыгрывает.

– К вечеру?

– К вечеру вернёмся к вчерашнему. Если ночь будет сухая, послезавтра утром можно не трогать. Канава справится.

Я посмотрел на рогожу. Нижний край мокрый, но не в воде. Доски потемнели, но стояли ровно. За ними серебро. За серебром всё остальное, что стоит дороже любого ствола.

Наверху Раст и Грит уже стреляли.

Я услышал выстрелы от кабинета. Три, с паузами.

На стрельбище Грит стоял с пустым стволом и смотрел на мишень. Раст чистил чашку замка тряпкой.

– Ветер утих к одиннадцати, – сказал Раст. – Поставил на двести. Три.

– Результат?

– Первый правее, на палец. Два в круге. Лучше вчерашнего. Плечо не поднимает.

– Грит. Ты?

Грит повернулся.

– Второй раз проще, – сказал он. – Первый выстрел ещё ищу. Второй уже знаю.

– Третий?

– Третий надо думать. Иногда не успеваю.

Раст кивнул, подтверждая. Потом добавил:

– Ещё три дня. Потом можно думать о трёхстах. Если будет, чем стрелять.

Он не договорил. Не нужно было. Оба знали арифметику. Я тоже.

– Раст. Свои пять?

– Четыреста. Три в группе. Два правее, ветер дёрнул между выстрелами.

– Сколько?

Он прикинул.

– Девяносто два.

Девяносто два. Вчера сто. За день минус восемь. За одиннадцать дней после возвращения запас потерял больше сорока процентов. Если завтра Грит стреляет три и Раст пять, завтра вечером останется восемьдесят четыре. Если послезавтра не остановиться, ещё один такой день съест запас до семидесяти шести. На одном Расте по три в день от восьмидесяти четырёх почти месяц. На двоих по три – две недели.

– Раст. Завтра без изменений. Послезавтра решу.

Он кивнул и ушёл. Грит следом. Молча.

Вечером я зашёл к Зиру.

Он сидел у стены казармы, в том же месте, что и вчера. Руки на коленях. Глаза закрыты. Бледный, но спокойнее, чем три дня назад. Лицо не болезненное, а отдохнувшее.

– Зир.

Он открыл глаза.

– Барон.

– Завтра.

Он помолчал. Потом поднял обе руки, растопырил пальцы. Ровно. Ни одного дрожания. Подержал. Опустил.

– Готов.

– Серт сказал, три подхода. Малый тигель. Если после второго подхода что-нибудь не так, останавливаемся. Не обсуждаем. Просто останавливаемся.

– Понял.

Он не спорил. Не торопился. Не доказывал. Просто ждал завтрашнего утра, как ждут работу, к которой привыкли. Это было лучше, чем если бы он рвался.

Я вернулся в кабинет. Сел за стол. Достал чистый лист.

Написал: одиннадцатый день после возвращения. Дождь. Вода в штреке поднялась на полпальца, к вечеру вернулась к вчерашнему. Канава держит с запасом в полдня. Бурт начал первый чистовой проход двенадцатой, кромка пока цела. Грит стрелял на двухстах, два из трёх, лучше вчерашнего. Запас: 92. Завтра малый тигель. Борозда у забора.

Потом зачеркнул последние три слова. Записал отдельно, на другом листке. Положил в ящик, под чертёж резца.

Олаф сделал вечерний обход. Я слышал его шаг через стену. Тяжёлый, с паузой на левом колене. Остановился у ворот. Дольше обычного. Потом пошёл дальше.

У северного забора Иг сидел на башне и смотрел вниз. Функ спал в казарме. Дождь кончился. Звёзды проступали сквозь рваные облака.

Девяносто два. Завтра малый тигель. Послезавтра решение по Гриту. Через два дня большой тигель с добавкой, если второй комок будет. Через неделю первый резец, если марганец встанет в зерно. Через две недели тринадцатый ствол, если резец не сколется.

Если.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах сырости и остывшего угля. За стеной тишина. Ветер больше не стучал по ставням.

Где-то на тропе за орешником, может быть, стоял человек и решал, приходить ли завтра. Или уже ушёл. Или никогда не придёт.

Грязь к утру подсохнет. Борозда станет неглубокой, потом исчезнет. Как и всё, что не успеваешь удержать.

Сон не пришёл. Голова считала.