После разоблачения лжи в Южном Архиве Элиан заперся в крошечной монастырской келье на окраине города. Но триумф истины обернулся для него началом конца. Огромное, вековое эхо трагедии Олинта, которое он пропустил сквозь себя, сломало его рецепторы окончательно. Настройки сорвались. Внутренний компас вкусов, который раньше хоть как-то разделял физическую еду и ментальные следы, разлетелся вдребезги.

Мир превратился в сплошной, невыносимый, сводящий с ума кошмар.

Элиан сидел на деревянной койке, обхватив колени руками. Его била крупная дрожь. Рядом на табурете лежала простая краюха ржаного хлеба и стояла глиняная кружка с ключевой водой. Обычная еда, необходимая, чтобы просто не умереть с голода.

Юноша сглотнул сухую, горькую слюну. Его желудок сводило от голода, но он смотрел на хлеб с суеверным, диким ужасом.

Час назад он попытался отломить кусочек. Но стоило пальцам коснуться корочки, как в нос ударил запах гари, а на языке мгновенно разлился густой, солоноватый, липкий вкус свежей человеческой крови, смешанной с предсмертным потом. Этот хлеб пекли из зерна, собранного на полях, где двести лет назад шла резня. Хлеб впитал в себя частоту смерти. Физически это была рожь, но для искалеченных рецепторов Элиана — чистая, теплая кровь убитых солдат. Он выплюнул кусок, задыхаясь от рвотных позывов.

Он потянулся к кружке, чтобы смыть этот кошмар. Сделал глоток. И тут же выронил глиняный сосуд. Вода разлилась по полу, но Элиан уже хрипел, царапая ногтями собственное горло.

Вместо прохладной влаги его рот наполнил удушливый, вязкий вкус мышьяка, трупного яда и слез генерала Марка. Вода пришла из подземных ключей, протекавших под старым кладбищем крепости.

Все вкусы смешались. Мир больше не разделял живое и мертвое, пищу и историю.

— Нет, нет, пожалуйста… — безумно шептал Элиан, забиваясь в угол кельи и прижимая ладони ко рту, словно боясь, что безумный калейдоскоп частот ворвется в него сам по себе, через воздух.

Он начал панически, до дрожи бояться есть. Бояться пить. Каждый глоток воздуха приносил вкус чужой похоти, старой злобы или гниющей плоти. Физическое тело требовало ресурсов, но разум Элиана стоял на грани абсолютного безумия. Он понимал: если он съест еще хоть что-то, он просто перестанет отличать себя от тех мертвецов, чьи симфонии до сих пор вибрируют в каждом атоме этой проклятой земли.

Чудовищная плотность акустического эха, пробивавшегося сквозь века и оседавшая на его языке, в горле, носу, требовала колоссальных сил. Дар, заставлявший Элиана проживать настоящую, неискаженную историю через обоняние и вкусовые рецепторы, буквально выжигал своего хозяина. Юноша угасал на глазах: тело истощилось, лицо осунулось, а во взгляде появилась пугающая, лихорадочная острота человека, который заперт в грохочущем механизме.

Он сидел в темноте Южного Архива, улавливая рецепторами малейшие вибрации древних стен, в которых навечно застрял гул тысяч чужих жизней. Прижав ладони к вискам, Элиан с ужасом думал: "Каэлан был прав. Этот мир действительно расстроился до самого основания. Он смертельно болен. И если я не найду здесь способ остановить Магистра за эти три месяца… я просто сгину в этих подземельях, сойдя с ума от невыносимого, ржавого вкуса чужой крови, который въелся даже в здешнюю пресную воду."