«If you built it right, they will come from afar,To fix their machine or to tune their guitar…»
(Из нэшвиллских профессиональных баллад, 1976 г.)
Выкуп соседнего складского помещения у миссис О’Лири прошёл по всем канонам жёсткого производственного аудита — с той лишь разницей, что вместо ревизионной комиссии в роли аудитора выступала сама ирландка, ошарашенная до глубины своей кельтской души тем, что тощий жилец из полуподвала выложил на стол три сотни наличных долларов. Деньги эти были заработаны на "Старом Крюгере" (эксклюзивном дистилляте, приводившем бармена Сэма в состояние религиозного экстаза) и на переборке моторов, которую Савельич проводил с хирургической точностью. Миссис О’Лири подписала договор аренды с правом выкупа, даже не заглянув в мелкий шрифт, — ибо кто в здравом уме станет вчитываться в бумажки, когда перед носом шуршат зелёные купюры?
— Смотри у меня, Фредди, — буркнула она, пряча бумажки в необъятное декольте, служившее ей одновременно и сейфом, и тайником, и, судя по всему, индикатором настроения. — Чтобы никакой грязи и шума после десяти вечера.
— У меня, миссис О’Лири, порядок — это закон природы, — солидно ответил Фредди, аккуратно завинчивая колпачок перьевой ручки, которой они скрепляли подписи. — Грязь — это нецелевое расходование пространства. У нас здесь будет образцовое предприятие.
Следующие три дня Фредди Савельевич провёл в режиме генеральной реконструкции, достойной скорее восстановления Дрездена, чем какого-то там складского закутка. Бывший склад, заваленный гнилыми ящиками и хранивший в себе вековые запахи сырости и отчаяния, превращался в легальную мастерскую по ремонту точной аппаратуры и реставрации музыкальных инструментов. Его биологический реактор, надо признать, трудился на полную мощность, но Фредди больше не рисковал демонстрировать чудеса металлообработки на глазах у случайных прохожих. Он действовал тоньше, почти как фокусник, который не показывает публике механику трюка. Из медного лома, выменянного у папаши Билли на право первой заправки, Фредди вручную — используя собственные ладони как мягкий формовочный пресс — вытянул идеальные, тончайшие жилы для намотки звукоснимателей. На старой газовой плитке, которая, казалось, помнила ещё времена сухого закона, он сварил костный клей по секретному рецепту, выданному его организмом после дегустации местной говяжьей рульки. Запах стоял такой, что у голубей за окном начиналась культурная программа.
К утру четверга мастерская сияла стерильной чистотой — ни тебе пылинки, ни тебе творческого беспорядка, за который так любят цепляться богемные личности. Вдоль стен выстроились аккуратные стеллажи, на которых покоились отрегулированные ламповые блоки, готовые трансформаторы и наборы калиброванных гаек, разложенные по размеру с педантичностью аптекаря. Над дубовым верстаком, который Фредди лично просмолил и отциклевал до зеркального блеска, висел инструментальный ряд, где каждый ключ занимал строго своё место — не потому, что так положено, а потому, что иначе нарушается технологический процесс. А над входной дверью, выходящей в тихий переулок возле Бродвея, красовалась новенькая, пахнущая свежей олифой вывеска: "КРЮГЕР & ПАРТНЕРЫ". Точная механика, акустика, ремонт". И никаких тебе "Limited" или "Inc." — только суровая пролетарская лаконичность.
На церемонию, назначенную на семь вечера, гостей пожаловало немного, но все они были целевой аудиторией — не те сомнительные личности, что приходят ради бесплатного шампанского, а люди дела.
Первым заявился папаша Билли, облачённый в чистую фланелевую рубашку, которую, судя по виду, надевали исключительно по большим праздникам. Он молча выставил на верстак тяжёлую бутылку бурбона — не абы какого, а того самого, из Кентукки, что подают только в закрытых клубах для посвящённых. Затем он уважительно похлопал Фредди по плечу и произнёс речь, достойную занесения в протокол:
— Ну, парень… Если ты будешь чинить усилители так же, как перебрал мой Додж, через полгода к тебе очередь из Мемфиса выстроится. Удачи в бизнесе. — И добавил, уже тише: — Только смотри, чтобы эти музыкальные крысы не задурили тебе голову своими аккордами.
Следом притопал хмурый Боб со студии RCA, тот самый, что знал толк в звуке и в крепких выражениях. Он принёс по-настоящему королевский подарок для старого технолога — списанный, но полностью рабочий армейский осциллограф Тектроникс 1950-х годов. По-настоящему надёжная ламповая вещь, которая, как говорится, и в огне не горит, и в воде не тонет, если, конечно, не забыть про изоляцию.
— Держи, Крюгер, — Боб шумно выдохнул дым сигары, которую, по слухам, он курил ещё со времён Корейской войны. — Сэм вчера пытался утащить его на свалку. Я подумал, тебе эта железка нужнее, чем полигону Теннесси. Пульт, кстати, до сих пор работает как швейцарские часы. Клиенты в восторге — и не знают, что ты там внутри колдовал.
— Вещь отличная, Боб, государственная приёмка, — Фредди с искренним уважением провёл пальцами по серому металлическому корпусу. Его нервные окончания, вечно сканирующие окружающий мир на предмет технологических дефектов, тут же уловили лёгкий внутренний магнетизм трансформатора. — Ему бы только электролиты в блоке питания обновить, а то подсохли от времени, как воспоминания о юности. Завтра займусь. Спасибо.
Но самым главным, самым ожидаемым, и, надо признать, самым эстетически приятным гостем была Мэри. Она пришла последней, когда неоновые вывески Бродвея уже начали мягко отражаться в чистых стёклах мастерской, превращая тихий переулок в декорацию к фильму, который ещё не сняли. На ней было то самое ситцевое платье, но в глазах горел совершенно новый, уверенный огонь — такой, какой бывает у людей, твёрдо знающих, что их дело не пропадёт. В руках она держала свой верный "Гибсон", который, казалось, светился изнутри от предвкушения звука.
— Это тебе, Фредди, — тихо сказала она, переступая порог и оглядывая безупречный порядок мастерской. — Мой личный вклад в уставной капитал твоей артели.
Она села на высокий табурет у верстака, настроила струны с той лёгкостью, которая даётся только годами практики и любви к своему инструменту, и взяла первый аккорд. Звук отреставрированного дерева поплыл по мастерской — чистый, глубокий, без единого изъяна, словно сама природа решила показать, что иногда искусство и техника могут договориться. И Мэри запела. Это была новая песня, которую она написала всего две ночи назад — баллада о человеке, который пришёл из ниоткуда, не говорил красивых слов, но умел чинить сломанные вещи и возвращать жизни правильный ритм.
Папаша Билли застыл со своим стаканом бурбона, даже не донеся его до губ; Боб перестал дымить, уставившись в одну точку, а Крюгер стоял, прислонившись к косяку двери, и слушал. В его мысленной амбарной книге впервые за всё время графа «эмоциональные затраты» не вызвала внутреннего протеста. Этот расход энергии был полностью оправдан — конверсия искусства в душевный покой прошла со стопроцентным коэффициентом полезного действия, что для такого прагматика, как Савельич, было равносильно признанию высшей гармонии.
Когда Мэри закончила, Билли шумно захлопал в ладоши, да так, что чуть не расплескал бурбон, а Боб просто уважительно кивнул и залпом допил свой стакан — видимо, чтобы скрыть неожиданный комок в горле.
Гости начали потихоньку расходиться ближе к полуночи. Билли пообещал подкинуть завтра пару заказов на переборку стартеров, а Боб напомнил, что в понедельник ждёт на студии для профилактики микрофонных стоек — и пусть только кто-нибудь скажет, что это не судьба.
Савельич запер тяжёлую дубовую дверь на тот самый замок, который когда-то стал причиной его знакомства с миссис О’Лири, и прислушался к тишине. В мастерской воцарилась приятная, рабочая тишина — пахло канифолью, свежим деревом и немного тем пирогом, который Мэри оставила на столе, прикрыв его чистым полотенцем.
Фредди сел за свой новый верстак, открыл чистую общую тетрадь в твёрдом переплёте и аккуратно, тем самым размашистым почерком, который однажды заставит трепетать не одну бухгалтерскую душу, вывел на первой странице: "Артель "Крюгер & партнеры". Книга учета доходов и расходов. Май 1976 года". Он занёс туда первые цифры: стоимость аренды, затраты на костный клей, чистый доход от продажи дистиллята Сэму и пятнадцать долларов от Боба. Подведя черту, Фредди удовлетворённо хмыкнул — первичный хозяйственный базис был заложен, и предприятие вышло в плюс в первую же неделю. Это, как он сам себе заметил, было получше, чем у некоторых "стартапов" на Кремниевой долине.
Крюгер выключил свет, поднялся в свою комнатку и лёг на кровать. За узким полуподвальным окном лениво шуршали шинами редкие ночные автомобили, а где-то далеко на окраине Нэшвилла глухо гудел товарный поезд — такой же неторопливый и основательный, как сам Савельич. Фредди закрыл глаза и мирно заснул. Он был твёрдо уверен, что если завтра с утра действовать строго по инструкции и не нарушать технологический процесс, то этот бизнес прокормит и его, и Мэри, а остальное — пустые хлопоты, которые не стоят даже того, чтобы заносить их в амбарную книгу.
Тем временем (или скорее другим временем и пространством) в городе, который назывался Подольском, стояло дождливое майское утро. Татьяна Артуровна сидела на кухне, обложившись амбарными книгами дачного кооператива "Светлый путь", и пыталась совладать с той грудой бюрократической макулатуры, что свалилась на неё после кончины отца. Артур Савельевич, как бывало, вёл учёт с такой скрупулёзностью, что даже налоговый инспектор позавидовал бы, и теперь его дочери предстояло разобрать всё это хозяйство, пахнущее чернилами, нафталином и горькими травами.
Она сделала глоток остывшего чая, поморщилась и открыла главную тетрадь в синем коленкоровом переплёте. На первой странице твёрдой, несгибаемой рукой Артура Савельевича было выведено: "Учет материальных ценностей, выданных сторожу на весенний период". Ниже следовал перечень: лопаты штыковые — 3 шт., вёдра оцинкованные — 2 шт., замок навесной "Сельмаш" — 1 шт. — всё как положено, всё по ГОСТу.
Таня вздохнула, собираясь перевернуть страницу, чтобы начать сводить дебет с кредитом по членским взносам, как вдруг ручка замерла в её руке. Прямо под строчкой про замок «Сельмаш» синие чернила на бумаге начали странно блекнуть. Бумага зашуршала, словно от лёгкого сквозняка, хотя окно было плотно закрыто, а форточка заклеена на зиму. Светлана зажмурилась, решив, что это от недосыпа и нервного срыва после похорон, но когда открыла глаза, по телу пробежал тот самый холодок, который обычно предшествует либо вдохновению, либо мистике.
Чернила не просто блекли — они переплавлялись. На месте аккуратных отцовских записей, прямо поверх советской разлиновки, начали проступать новые, совершенно дикие слова. Буквы выдавливались на бумаге медленно, с лёгким скрипом, будто кто-то невидимый с силой нажимал на перьевую ручку на другом конце земли — и этот кто-то явно не собирался извиняться за незваное вторжение.
Почерк был отцовский — тот самый, размашистый, с характерным нажимом на вертикальных линиях, который Таня узнала бы из тысячи. Но писал он теперь чёрными, маслянистыми чернилами, которые пахли не отечественной "Радугой", а канифолью и бензином — запахами, которые она с детства ассоциировала с гаражом и мастерской.
Таня, боясь дышать, наклонилась над тетрадью. На чистом листе сами собой выводились строчки:
"Артель "Крюгер и партнеры". Книга учета доходов и расходов. Май 1976 года"
— Господи помилуй… — прошептала она, судорожно хватаясь за край стола, словно он мог уплыть вместе с этой странной мистикой.
А невидимое перо продолжало свой строгий, неумолимый бег, фиксируя хозяйственную деятельность на далёком американском Юге с такой педантичностью, будто речь шла о сдаче отчёта в райком:
* Выкуп складского помещения у м. О’Лири (аренда с правом выкупа) — 300 долл. США. Примечание: капиталистический грабёж, но место проходное, Бродвей рядом, окупаемость — в пределах квартала.
* Закупка сырья для костного клея (говяжья рулька, местная, без костей) — 4 долл. 20 центов.
* Доход от реализации высококачественного дистиллята гражданину Сэму (качество ГОСТ, чистый спирт, без сивухи) — 60 долл.
* Ремонт и профилактика звукового пульта от гражданина Боба (студия RCA) — 15 долл. Принято: мало, но для закрепления на рынке — в самый раз.
Итого за неделю: Предприятие вышло в чистый производственный плюс. Базис заложен. Инструкции соблюдаются. Претензий к качеству нет.
В самом низу страницы, там, где обычно ставилась подпись председателя или главного бухгалтера, перо замерло на секунду — словно размышляло, стоит ли тратить чернила на лирику, — а затем вывело короткую, но невероятно конкретную приписку, адресованную лично дочери:
"Таня, не отвлекайся на ерунду. Баланс сходится. Передай Витьке, чтобы осциллограф в гараже не вздумал разбирать на медь — тут за такую ламповую вещь американцы душу продать готовы. И калитку, калитку смажьте! А. С. Крюгер".
Надпись дернулась в последний раз, словно на прощание, и застыла. Чернила мгновенно высохли, намертво въевшись в советскую бумагу, и теперь их можно было выскрести разве что с помощью лезвия, но Таня и не думала этого делать.
Она сидела неподвижно, с тетрадью в руках, ещё минуты три. За окном привычно гудел подольский автобус, на плите тихо свистел чайник, а перед ней лежал официальный, заверенный, судя по всему, покойным отцом, отчёт о создании первой частной советской (?)артели в штате Теннесси. И не просто отчёт, а прямое доказательство того, что где-то там, за океаном, всё идёт строго по плану.
Она медленно закрыла тетрадь, прижала её к груди и, нервно хихикнув — тем смехом, который граничит между истерикой и просветлением, — пробормотала в пустоту кухни:
— Ну папа… Ну технолог. Ты и в Америке из всех душу вытрясешь, и баланс свести не забудешь.
И, чуть помедлив, добавила уже почти по-деловому:
— Ладно, калитку так калитку. Завтра же и смажу.