«I've been a wild rover for mI'veany a year,And I've spent all my money on whiskey and beer…»(Из репертуара нэшвиллских пабов, 1976 г.)

До своего внезапного перемещения в пространстве и времени Артур Савельич прожил жизнь долгую, размеренную и, как он сам любил выражаться, «абсолютно сбалансированную». Он занимал солидную должность ведущего инженера-технолога на крупном пищевом комбинате, а в свободное от плана время самодержавно председательствовал в дачном кооперативе «Рассвет». Человеком он был сугубо гражданским, техническим до последней извилины. Он не умел стрелять по-македонски, не знал приёмов спецназа и отродясь не сиживал в засадах. Его оружием всегда были логарифмическая линейка, калькулятор Электроника, твёрдое знание законов физики и умение так замордовать подрядчиков должностными инструкциями, что те возвращали деньги за бракованный цемент добровольно, с поклоном и письменными извинениями в двух экземплярах.

Последние дни земной жизни Артур Савельич провёл ровно так, как и подобает человеку, у которого порядок возведён в абсолют. Ему было восемьдесят четыре, и он трезво, по-инженерному, сознавал, что собственный биологический ресурс подошёл к естественному износу. "Амортизация стопроцентная, — ставил он себе диагноз без тени трагизма. — Капремонту не подлежит, списать в утиль".

За неделю до ухода он собрал на дачной веранде всю семью. Слёз и трагических пауз Артур Савельич не потерпел категорически. Он извлёк из старого кожаного портфеля толстую общую тетрадь в коленкоровом переплёте — "инвентаризационную ведомость наследия".

— Так, тихо, молодёжь, — ворчливо прикрикнул он на всхлипнувшую невестку. — Расход энергии на слёзы — пустая трата солей и воды… Слушаем внимательно, повторять дважды не намерен. Старшему, Мишке, отходят гараж и три набора свёрл по металлу. Свёрла советские, с кобальтом, беречь как зеницу ока — таких сейчас не делают, один силумин кругом да импортная показуха. Таньке — дача. Витька на подхвате! На участке хрен прополоть под корень, теплицу крыть поликарбонатом не тоньше четырёх миллиметров, иначе градом побьёт — и это будут ваши чистые убытки, а не мои.

Он заставил каждого расписаться в тетради напротив своего пункта. Гражданский порядок надлежало соблюдать даже за гробом.

Свой последний вечер Артур Савельич встретил в любимом кресле-качалке на веранде, под мерный стук тёплого летнего дождя. Он пил несладкий чай с сухариком — сахар вреден для сосудов, а сухарик суть идеальный тренажёр для дёсен — и неторопливо сводил дебет с кредитом кооператива "Рассвет" за июнь. Изношенное сердце работало тихо, с перебоями, как старый, но честный движок, отходивший свои плановые моточасы.

— Ну вот, — пробормотал старик, закрывая тетрадь и аккуратно завинчивая колпачок перьевой ручки. — Трубы на третьей линии заменили, взносы собрали, забор починили. Баланс нулевой. Порядок. Можно и на покой.

Он смежил веки и мирно уснул, отходя в небытие с чувством выполненного долга и безупречно оформленной документацией.

* * *

Проснулся он оттого, что желудок скрутило до судорог. А ещё вокруг было непозволительно шумно. Артур Савельич открыл глаза — и первым делом не обнаружил своих рук. То есть руки-то были, но не его: не сухие, жилистые, в пигментных пятнах восьмидесятилетнего технолога, а чьи-то чужие. Тонкие бледные запястья, костлявые пальцы с обкусанными ногтями. На нём была поношенная джинсовая куртка с оторванным хлястиком, а сам он сидел за узким столом из дешёвого ламината, нахально имитирующего орех. В нос ударил густой, тяжёлый дух пережаренного фритюрного жира, сигарет и пролитого пива.

Кругом звенели тарелки, громко перекрикивались люди на каком-то «жвачном», но интуитивно знакомом английском, а из угла плотно и ритмично бухала акустическая гитара под хриплый мужской вокал из музыкального автомата — тягучий, классический кантри-саунд, коим в семьдесят шестом дышал весь Юг.

Артур Савельич — теперь, судя по документам в кармане, двадцатиоднолетний Фредди Крюгер — опустил взгляд на тарелку.

Перед ним возлежал «традиционный бруклинский хот-дог». По факту — сморщенная булка под слоем ядовито-жёлтой горчицы, а внутри покоилось нечто "коричневатое", гордо величавшее себя сосиской.

Организм парня был истощён. Прежний хозяин тела явно не подозревал о существовании регулярного трёхразового питания и супа по расписанию. Желудок Фредди судорожно сжался, требуя топлива, и, повинуясь многолетней савельичевской привычке не пропадать добру, рефлекторно отправил кусок суррогата в рот.

Это была тактическая ошибка.

И одновременно — величайший эволюционный прорыв.

Едва зубы сомкнулись на подделке, Артур Савельич мысленно схватился за голову. Это не могло называться мясом — это был преступный плевок в лицо всей пищевой промышленности. Крахмал низшего сорта, измельчённая целлюлоза, костная мука с грубейшим нарушением технологии помола и чудовищная доза химического красителя, чтобы замаскировать сей технологический позор. "За такое, — успел возмутиться внутри технолог, — на комбинате директора отдали бы под суд, а начальника цеха — уволили бы с волчьим билетом".

И в этот самый миг глубоко в структуре ДНК нового тела, прямо в длинном плече седьмой хромосомы, сладко потянулся и открыл глаза спящий Икс-ген. Обыкновенно пробуждение Омега-мутантов сопровождалось катастрофами вселенского масштаба: люди сносили лазерами крыши, замораживали стадионы, крушили стены в припадке ярости.

Но в теле Фредди Крюгера квартировала рациональная душа советского инженера. Его Икс-ген не стал взрывать пространство. Он столкнулся с такой вопиющей пищевой неэффективностью американского фастфуда, что оскорбился до глубины хромосомы и попросту включил режим «Биоэнергетического контроля».

Мир вокруг Крюгера на долю секунды замер, а затем разложился на строгие, понятные графики, химические формулы и тепловые балансы.

"Внимание, — лениво, точно внутренний голос главного технолога на утренней планёрке, отозвался его собственный мозг, перешедший на частоту квантового процессора. — Употреблён суррогат органический некондиционный. Углеводы — сорок пять процентов, целлюлоза — тридцать, красители группы нитрозаминов — восемь. КПД текущей пищеварительной системы — двадцать восемь процентов. Потери на теплоотдачу и шлакообразование — семьдесят восемь. Резюме: работаем в убыток. Начать экстренную реструктуризацию желудочно- кишечного тракта по схеме идеального регенеративного цикла".

Савельич замер, не донеся до рта остаток булки. Внутри тела начался беззвучный, но тектонический процесс. В стенки желудка словно «дикарь заколотил дубинкой». Желудок недовольно бурчал, перестраиваясь на атомарном уровне, а выделяемая кислота обратилась в сложнейший биохимический коктейль, способный на лету растворять органические полимеры — и не только их. Кишечные ворсинки вытянулись, покрываясь тончайшим, в одну молекулу, слоем биогенного кремния — ради идеального, стопроцентного всасывания. Ни один нутриент не смел уйти со склада неучтённым.

Новый метаболизм заработал с КПД в девяносто три процента. Организм перестал транжирить энергию впустую и превратился в идеальную, замкнутую тепловую машину — предмет несбыточной мечты Артура Савельича в прошлой жизни, где государство теряло на бесхозяйственности целые вагоны продукта.

Артур аккуратно проглотил следующий кусок.

В ту же секунду обновлённый биореактор разобрал сосиску на базовые элементы. Крахмал мгновенно конвертировался в чистейшую концентрированную АТФ — клеточную энергию. Из костной муки организм скрупулёзно выжал весь кальций до последнего атома и пустил его на укрепление истощённого скелета парня. А полимерную оболочку и остатки красителя желудок педантично разложил на углерод и азот, отложив их в подкожные лимфоузлы предплечья — как строительный материал на случай экстренного ремонта тканей. Запасливость, достойная лучшего кладовщика СССР.

Артур сыто, тихо икнул. Ощущение истощения сгинуло за секунду. Мышцы налились сухой здоровой силой, зрение обострилось до орлиного.

— Ну вот, — негромко, с лёгкой хрипотцой произнёс Фредди, глядя на тарелку. — Порядок. Оборудование настроено. Теперь можно и делом заняться.

Дар не воспринимался им как магия. Для инженера магия — это всего лишь плохо задокументированная технология. Артур видел свою способность как дополнительный информационный слой, наложенный на обычное человеческое зрение.

Вместо монолитных предметов мир распадался для него на бесконечные вибрирующие трёхмерные сетки. Стоило сфокусироваться на куске дерева — и он видел целлюлозные волокна размером с доброе бревно. Смотрел на сталь — и перед глазами вставала упорядоченная кубическая решётка, стена железа, где в промежутках, будто дефекты программного кода, застряли атомы углерода.

Но видеть структуру и управлять ею — задачи принципиально разные. Первая же попытка перекроить материю едва не завершилась визитом к хирургу.

На столе перед парнем лежала старая, потемневшая от времени латунная вилка. Обычный двухкомпонентный сплав — шестьдесят процентов меди, сорок цинка. Артур задумчиво взял её в руку. Пальцы на мгновение сделались матовыми, поры выделили едва заметный слой органического катализатора, призванного снизить барьер потенциальной энергии на границе раздела сред.

Артур слегка сжал кулак, мысленно отдавая команду на перестройку. Он попытался снять внутреннее напряжение между атомами меди и цинка, переведя сплав в состояние сверхпластичности.

Сплав послушался. Латунь мгновенно утратила жёсткость и потекла между пальцев, как очень густой мёд, без всякого нагрева. Но Савельич не учёл динамику распределения энергии — в системном анализе это зовётся неучтённой переменной, а в цеху попросту «прошляпил».

Ослабив межатомные связи, он на долю секунды потерял фокус. Хаотическое тепловое движение атомов — обыкновенная энтропия — тут же взяло верх над ментальным приказом. Вместо того чтобы покорно застыть идеальным цилиндром, металл повёл себя как нестабильный полимер. Медь стремительно выпотела на поверхность хрупкими чешуйчатыми конгломератами, а цинк внутри структуры мгновенно ушёл в фазу локального окисления.

Раздался сухой, неприятный треск. Латунь прямо в кулаке взорвалась микроскопическими трещинами и рассыпалась ржавой крошащейся трухой. Несколько острых чешуек глубоко впились в ладонь. Кожу обожгло резкой болью.

Артур разжал руку. На стол с глухим стуком посыпались бесформенные, покрытые грязным окислом куски испорченного сплава. Ладонь кровоточила.

— Ошибка в расчёте термодинамического равновесия, — хладнокровно констатировал Савельич, слегка поморщившись и выуживая латунную занозу из кожи. — Классика. Ослабил связи, а зафиксировать пространственное положение забыл. Металл ушёл в фазовый хаос. Так и знал, что нельзя без техпроцесса.

Он уяснил главное: дар требует не голой силы воли, а строгой пошаговой математической матрицы. Биокинез не прощал прикидок «на глазок». Каждое смещение атома надлежало удерживать в уме так же чётко, как программист держит логику сложного алгоритма, — а халтуры этот новый организм не терпел даже больше, чем сам Артур Савельич терпел халтурщиков-подрядчиков.

Артур взял со стола ложку. На сей раз он не спешил. Заставил себя дышать ровнее, активировал восприятие и принялся медленно, по цепочке, связывать каждый электронный уровень меди с цинком, выстраивая идеальную, бездефектную структуру. Теперь металл потёк правильно, послушно, по чертежу.

Спустя три секунды Артур положил на стол идеально отцентрованный прочный стержень — готовое шило с безупречной молекулярной структурой.

— В хозяйстве пригодится, — проворчал он, пряча инструмент в карман куртки. — Новое такое на рынке полдоллара стоит. А тут — чистая экономия из металлолома. Безотходное производство, как завещал здравый смысл.

Савельич встал и вышел на "свежий" воздух.

Нэшвилл гулял. Город был по уши увешан флагами, воздушными шарами и прочей праздничной мишурой: страна как раз отмечала двухсотлетие независимости, и по всей Америке пестрели звёздно-полосатые полотнища, юбилейные плакаты и распродажи "в честь Bicentennial". Даже самый захудалый бар на Нижнем Бродвее счёл долгом вывесить над входом флажок и намалевать на витрине бодрое "1776–1976".

Сквозь эту праздничную пестроту проступал настоящий Нэшвилл семьдесят шестого — родина кантри, плёночных студий и разбитых американских дорог. Он пах раскалённым асфальтом, дешёвым бензином и смолистым дымом сигарет без фильтра. По Нижнему Бродвею лениво плыли исполинские детройтские "баржи" — Шевроле Каприз и Форд ЛТД, бездумно пожиравшие галлоны топлива, будто нефтяного кризиса три года назад и не бывало.

Савельич поправил воротник куртки и оглядел всё это великолепие цепким взглядом ведущего технолога, принимающего чужой цех. Флаги флагами, а хозяйство запущенное. Работы здесь непочатый край. Предстояло навести свой порядок в этой размашистой, расточительной стране — той самой, что праздновала двести лет независимости, но до сих пор не научилась экономить топливо.

Он зашагал по тротуару, засунув руки в карманы джинсов, и пытался… не сойти с ума от сигналов собственного тела. Ведь и город, и праздник, и ревущие «баржи» обрушивались на него теперь с удвоенной, невыносимой силой. Перерождение не прошло даром.

Новый организм вёл себя как неотлаженный промышленный станок, только-только сошедший с конвейера и ещё не прошедший обкатку.

Хуже всего оказался даже не голод, а информационный шквал: глаза резало от неестественной чёткости — Савельич видел структуру волокон на деревянных телеграфных столбах и слои старой краски на юбилейных вывесках баров, — а обновлённый слух и вовсе бунтовал: барабанные перепонки вибрировали от каждого шороха, от каждого праздничного клаксона так яростно, что голова отзывалась тупой болью.

"Так, — приказал себе „старик“, останавливаясь у кирпичной стены и прикрывая глаза. — Спокойно, Савельич. Баланс. Давай анализировать по пунктам. Сердце бьётся ровно, шестьдесят ударов. А вот слуховой аппарат… Похоже, плотность соединительной ткани в среднем ухе изменилась. Косточки — молоточек, наковальня — стали жёстче, передают вибрацию без затухания. Если сейчас не научусь это контролировать, к вечеру просто лопнут сосуды в мозгу. А это уже, извините, авария с летальным исходом — и никакого гарантийного ремонта".

Он глубоко вздохнул, стараясь расслабить мышцы шеи и лица. Организм, подчиняясь ментальному приказу, отреагировал причудливо: в ушных раковинах выделилось немного густого вязкого секрета — личный биореактор мигом синтезировал плотный природный воск, — который частично перекрыл слуховые проходы. Внешний мир разом притих. Гвалт Бродвея, весь этот звёздно-полосатый гомон отодвинулся, обратившись глухим, вполне терпимым гулом.

— Первичная регулировка выполнена вручную, — прохрипел Савельич, утирая пот со лба. — Запишем в черновик инструкции: организм реагирует на волевой запрос, но требует точечной настройки. Материалы берёт из внутренних резервов. Как всё в этой жизни — со склада да под расписку.

А теперь ему требовалось забиться в тихое место, куда не суются прожорливые грузовики, и отыскать источник стабильного белка…