В субботу Вова проснулся в половине десятого и некоторое время просто лежал, открывал и закрывал глаза. Это было непривычно — выспаться впервые за неделю, успел забыть, что это за ощущение.

Из кухни доносились голоса — Ольга и Зинаида Петровна обсуждали что-то с той степенью согласия, которая бывает только когда обе правы, но каждая о своём.

Он встал, умылся, вышел.

— Выспался? — спросила Ольга.

— Более-менее.

— Значит, сегодня стол, — сказала она и поставила перед ним чашку. — Ножка третий месяц качается. Я уже бумажку подложила, но это не метод.

— Сегодня?

— А когда? В следующую субботу ты дежуришь.

Зинаида Петровна читала газету и в разговор не вступала, что означало молчаливое согласие с Ольгой.

— Ладно, — сказал Вова. — Посмотрим на стол.

— И ещё на стенку надо записаться, — сказала Ольга. — В мебельный, на Пролетарской. Там запись, без неё не попадёшь.

— Сегодня запишемся?

— Попробуем. Там с утра очередь.

Вова посмотрел в окно. Суббота, ноябрь, снег. Тело вежливо, но настойчиво просило горизонтального положения ещё часа три.

Очки лежали на полке в прихожей — сунул вечером, по пути в спальню, просто чтобы оказались подальше. Дужки сложены, призрак молчит. Вчера Вова уснул как-то быстро, провалился в сон, оставив все мысли и переживания. Может быть, смог именно потому, что отложил проклятые очки. И трогать их сейчас категорически не хотелось.

Стол стоял в комнате — обеденный, треногий де-факто, потому что четвёртая ножка держалась на честном слове и бумажной подкладке. Вова перевернул его, осмотрел. Ножка была посажена на шкантах, один из которых рассохся и вышел из гнезда.

— Клей есть? — крикнул он на кухню.

— В ящике под раковиной. ПВА.

Он нашёл ПВА, взял спичку, чтобы промазать гнездо изнутри. В комнату вошла Ольга.

— Слушай, а что это за очки на полке в прихожей? — спросила она. — Ты их откуда взял?

Вова сегодня усиленно старался об очках не думать. Ему требовалось почувствовать себя нормальным человеком. Починить стол, например. Провести субботу с семьёй. Развеять шизофренические мотивы. Засыпая, он вообще решил избавиться от опасного предмета.

— Для работы, — вздрогнул Вова и почувствовал, как тело бросило в жар. Трогала?! Отгибала дужки?! — Специальные стёкла, с увеличением, — зачастил он. — На операциях иногда нужны. Дома решил потренироваться — к ним привыкать надо, — прибавил он поспешно и двинулся в прихожую. Вроде лежат, как вчера.

— Не знала, что хирурги в очках оперируют, — бросила жена в спину.

— Некоторые, — сказал Вова. — Это лупа, по сути.

Она кивнула — без полного убеждения, но и без дальнейших вопросов. Ушла на кухню.

Вова взял очки с полки. Развернул дужки, надел. Зачем — сам не понял. Решил же вроде избавляться. По-детски надеялся, что это поможет. Голос уйдёт.

«Вот молодец, — сказал призрак. — Как, оказывается, врать умеешь, не краснея. Всё больше нравишься».

Вова не ответил. Промазал гнездо клеем, вставил шкант, нажал. Мир был болезненно-чётким в этих очках, но Вова зачем-то терпел неудобство.

«Надо подержать под нагрузкой минут двадцать», — продолжал призрак.

— Я знаю, — не сдержался Вова, но сказал это тихо-тихо, себе под нос.

«Кстати, там второй шкант тоже почти вылетел на диагональной ножке. Видишь, как стол качается влево?»

Вова посмотрел. Нажал на край стола. Действительно — влево.

Он разобрал вторую расшатавшуюся ножку.

«Не благодари», — сказал призрак.

— Не буду, — опять буркнул Вова невольно. А потом быстро обернулся — не слышали ли жена и тёща

Зинаида Петровна прошла мимо — из кухни в зал, с газетой. Покосилась на перевёрнутый стол, на Вову с клеем, на очки у него на носу. Ничего не сказала. Только чуть замедлила шаг.

Вова снял очки и захлопнул дужки. Ему вспомнился булгаковский Иван Бездомный, бегающий по Москве с иконками из какой-то квартиры. Носить очки неизвестного мертвеца — а иначе как бы они оказались в покойницкой? — было иррациональным действием. Вова не станет делать ничего, что свидетельствует в пользу шизофрении. Он — нормальный человек. Нормальный. Просто устал.

* * *

Пока клей сох, Вова вышел на улицу за хлебом. Очки лежали в кармане куртки. Оставлять без присмотра больше теперь не решался. Это казалось рациональным. Правильным.

У мусорного бака он остановился.

Мысль была простая и здравая: выбросить. Это вещь из морга, принадлежавшая неизвестному покойнику. В ней разговаривает голос. Нормальный человек давно бы выбросил.

Вытащил очки. Посмотрел. Руки сами развели дужки. Открыл крышку бака.

«Интересное решение», — сказал голос.

Вова остановился.

— Не уговаривай, — едва слышно проворчал он, почти огрызнулся.

«Я не уговариваю. Очень интересно: ты купишь хлеб — белый или серый?»

— При чём тут хлеб?!

«Пока ты думаешь, в булочную на Советской привезли бородинский. Людей мало — ещё не знают».

Вова постоял с очками над баком секунд десять.

Если призрак окажется прав, это не шизофрения. Вова не мог знать про такое, даже если бы сошёл с ума. Хлеб — материальная вещь. Его увидят жена и тёща. Это будет доказательство.

Закрыл крышку. Убрал очки в карман. Пошёл в булочную.

Бородинский был. Ещё тёплый.

Он купил две буханки.

Обратно шёл медленно — злился на себя за слабость, злился на голос за бородинский, и в целом ситуация была унизительная: взрослый человек, медик, не может выбросить очки. Он открыл дужки.

«Это не из-за хлеба», — сказал призрак.

«Я не просил читать мысли», — чётко подумал Вова.

«Я не читаю мысли. Просто у тебя лицо говорящее».

* * *

После обеда Никольский с женой поехали на Первомайскую — записываться на стенку. Стенка была предметом многолетней мечты Ольги: настоящая, «Мария», румынская, с антресолями и баром со стеклянными дверцами. Вова к стенке был равнодушен, но понимал её символическую ценность в системе советского быта.

У мебельного стояла организованная очередь. Каждый имел номер, написанный на руке шариковой ручкой. Очередь вели сами, методично, с тем советским серьёзом, который возникает, когда дефицит превращает граждан в коллектив.

— Говорят, первые с шести утра стояли — уведомила строгая женщина из очереди.

— Нам бы только записаться, — сказала Ольга.

— Всем только записаться. Встаньте, вам дадут номер.

Они встали. Вове дали сто тридцать восьмой. Стенка светила где-то в начале следующего года.

Ольга рассматривала образцы в витрине: там, за стеклом, стояла «Мария» в полный рост — лакированная, с бронзовыми ручками, торжественная, как мавзолей.

Вова топтался рядом и думал, что надо бы избавиться от очков каким-то хитрым способом: не выбрасывать, это он уже пытался, а, например, оставить где-нибудь. Забыть. Случайно.

Несмотря на бородинский. Потому что, даже если это призрак, — нормальные люди не общаются с призраками.

Он вытащил очки и положил на подоконник витрины — тихо, незаметно. Отошёл на два шага.

Ольга оторвалась от созерцания дефицитной мебели и повернула голову к мужу.

— Ты чего такой?

— Ничего. Думаю.

— О стенке?

— О жизни, — сказал Вова.

Ольга посмотрела на него секунду — тем взглядом, которым смотрят, когда человек отвечает не на тот вопрос. Потом повернулась обратно к стеклу.

«Антресоли хороши», — сказал голос в голове.

Вова опустил взгляд. Очки лежали в кармане пальто. Одна дужка приоткрыта.

Он не понял, когда успел их взять обратно.

«Машинально, — сказал призрак пояснительно. — Рука сама потянулась. Похоже на привычку».

— С антресолями или без? — спросила Ольга у стекла.

— С, — отозвался Вова.

Призрак промолчал.

* * *

Вечером, когда ставил «Москвич» в соседнем дворе в гараж, в голове пронеслась мысль:

«А почему я вообще решил, что голос и очки связаны?»

Вова положил очки на полку над приборной панелью. Аккуратно. Сложил дужки. Закрыл машину. Пошёл домой.

Дошёл до подъезда.

Постоял. Голос никак себя не проявлял.

— Ты со мной? — позвал Вова призрака.

Тишина.

Он ещё потоптался по двору. Голос не появлялся. Вова посмотрел на святящиеся окна. И решительным шагом вернулся за очками.

Он сам не мог объяснить — зачем. Привычка, как и говорил призрак. К тому же, получается, он всё-таки может это контролировать… Оборвать в нужный момент. Если решит. Рука потянулась автоматически. Взял, положил в карман, пошёл домой снова.

В подъезде развернул дужки.

«Три попытки за день, — съехидничал голос. — Рекорд не побит: был один попутчик, который пробовал семь раз».

— И что с ним стало?

«Привык».

— Я не хочу привыкать.

«Это понятное желание. Но ты уже дважды взял меня машинально, не заметив. Это не я — это ты».

Вова закрыл подъездную дверь. Постоял на лестнице.

— В морг тебя тоже «попутчик» принёс? — напряжённо спросил он.

«Конечно. Только не так, как ты придумал. На своих двоих», — прозвучало в голове. Но призрак и сам говорил, что умеет врать.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Вова тихо. — Конкретно.

«Жить рядом. Наблюдать».

— И всё?

«Я могу быть полезным, иногда. Бородинский, к примеру»

— А взамен?

«Ничего. Я не торгуюсь».

— А молчать ты можешь?

«Могу».

— А желания исполнять?

«Не могу»

Вова поднялся на пятый этаж. У двери остановился.

— Тогда давай договоримся, — сказал он вполголоса. — На работе — молчишь, пока я не спрошу. Дома — говоришь, только если я один. При людях — в крайнем случае. Ты можешь это соблюдать?

Пауза была чуть длиннее обычной.

«Разумные условия».

— И не комментируешь мои действия, — тут же добавил Вова, вынимая ключи.

«Это сложнее».

— Значит, с этого и начни.

Он открыл дверь. Из квартиры пахло едой и звучал телевизор: программа «Время», девять вечера, голос диктора отмерял советские успехи с той невозмутимостью, которая бывает только у людей, читающих текст, написанный кем-то другим.

Вова снял пальто. Очки убрал в карман.

«Договорились», — отчётливо прозвучало в голове напоследок.