Интернатура закончилась без музыки и без особого чувства рубежа.

Никто не вышел навстречу с цветами, не пожал торжественно руки, не сказал: ну вот, товарищи, теперь вы настоящие хирурги, идите и режьте с полной моральной ответственностью. В больнице вообще мало что сопровождалось высокопарными словами. Здесь все важные вещи оформлялись либо на бумаге, либо короткой фразой, после которой человек сам должен был понять, вырос он или просто состарился на год.

Заместитель главного врача с выражением сомнения на лице долго смотрел их отчёты, потом на Борю, потом на Вову, потом опять в бумаги.

— Сто десять аппендэктомий? — переспросил он. — У одного и у другого?

— Да, — качнул головой Боря.

— Ничья, значит?

— Получается, — согласился Вова.

Замглавного хмыкнул.

— Я бы ещё поверил, что вы оба присутствовали при ста десяти аппендэктомиях. Но чтобы самостоятельно… это уже ближе к художественной литературе.

Леонид Аркадьевич стоял у окна, как будто разговор его не касался, но, услышав это, всё-таки обернулся:

— Я подписал их отчёты, — веско сказал он.

Этого оказалось достаточно.

Замглавного больше не спорил. Подписи наставника в больнице значили больше любых объяснений. Если уж Леонид Аркадьевич — человек, который интерна похвалит только в трёх случаях: при его агонии, после увольнения или по ошибке, — поставил свою подпись, значит, так и есть.

Боря потом сказал в ординаторской:

— Вот ведь идиотизм. Учились шесть лет, потом ещё здесь год крутились, а итогом всё равно звучит, как будто мы мешки с картошкой сдавали. Сто десять на сто десять. А ведь это на двоих — половина всех аппендэктомий за год в корпусе.

— А тебе хотелось как? — полюбопытствовал Вова. — С гимном и памятной доской на входе в корпус?

— Хотелось хотя бы сто одиннадцать.

— Это уже жадность.

Боря усмехнулся.

— Нет. Это спортивная медицина.

— Скажи спасибо, что я тебе в конце поддался, — улыбнулся Вова.

Они сидели уже в своей ординаторской, среди её знакомого запаха, и Вова вдруг поймал себя на том, что ему хорошо. Тихо. Спокойно. Он устал за этот год так, как не устают в обычной жизни, зато теперь знал про себя главное: он может. Пока ещё не всё. Но достаточно, чтобы идти дальше. Остальное придёт с опытом.

Очень хотелось услышать призрака. Но тот молчал.

Обиды уже не осталось. Только пустота, успевшая стать привычной. Как старая боль: иногда ещё машинально ищешь её пальцем, а потом понимаешь — она давно прошла.

Дома всё протекало неплохо.

Беременность у Ольги развивалась спокойно, без театра и без лишнего героизма. Зинаида Петровна, конечно, держала руку на пульсе сразу во всех смыслах и вела себя так, будто невесть какие чудеса в организме её дочери не происходят, но контроль должен оставаться на уровне областной больницы. Она считала, сколько Ольга спит, как ест, не мёрзнут ли ноги, достаточно ли гуляет, и, кажется, готова была в любой момент лично выгнать из квартиры любой сквозняк.

Вова смотрел на жену теперь иначе. Не сентиментально даже. Внимательнее. И от этого давно обжитая тёщина квартира, телевизор в стенке, запах супа, тапки у двери — всё это вдруг стало не декорацией к жизни, а самой жизнью.

Иногда он думал, что именно это и оказалось самым трудным. Первые операции, призрак, фарцовка, страх — со всем этим он постепенно научился жить. А труднее всего оказалось принять простую вещь: настоящее не там, где острее, рискованнее и интереснее, а там, куда хочется возвращаться.

Гену он после той истории с куртками и случайной мимолётной встречи у гастронома больше не видел.

Слышал, что тот опять попал в сводки на местном радио, но как-то выкрутился, отошёл от своей дурацкой радиославы, перестал лезть на рожон и, что удивительнее всего, действительно подумывал закончить интернатуру по анестезиологии во взрослой больнице.

Это казалось странным, но только на первый взгляд. В позднесоветской жизни вообще многое держалось на том, что человек мог днём быть одним, вечером другим, а с понедельника снова честно заступать на дежурство, будто ничего промежуточного с ним не происходило.

Встретились они в ближе к концу осени.

Вова как раз возвращался с работы пораньше. Дождя не было, но в воздухе уже стояла та холодноватая прозрачность, после которой чувствуется, что зима не за горами. На скамейке под деревом Валера-сосед спорил с кем-то о футболе, совершенно не замечая никого вокруг.

Гена стоял во дворе у арки.

Сначала Вова даже удивился — не обознался ли. Но нет. Всё на месте: та же фигура, та же куртка, тот же быстрый взгляд. Однако внутри этого взгляда появился какой-то другой ток. Слишком собранный. Слишком оживлённый. И ещё — очки.

Вот это сильно насторожило Вову.

Гена никогда не носил очков. Вообще. Даже солнцезащитных. Когда однажды раздобыл польские, надевал с какой-то внутренней насмешкой и редко.

А сейчас на нём были самые обыкновенные очки. В тонкой металлической оправе, похожие на те, что у Вовы до сих пор лежали в кармане.

И он говорил сам с собой. Не явно, не так, чтобы любой прохожий обернулся. Просто шевелил губами чуть дольше, чем надо человеку, который один и думает.

Потом увидел Вову и сразу оживился ещё сильнее.

— О! — встрепенулся он. — Я тебя ждал, мне тебя не хватало.

Подошёл быстро, с какой-то новой, ещё более плотной уверенностью, от которой Вове сразу стало нехорошо ещё до всяких слов.

— Ты чего в очках? — сипло спросил доктор Никольский.

Гена тронул оправу двумя пальцами, почти любовно.

— Да вот, ослеп на новой работе. Надо беречь себя. Ты же тоже по ночам трудишься, должен понимать.

Сказал это почти тем же тоном, каким когда-то призрак бросал Вове свои ленивые замечания. Не один в один, конечно. Но ритм, лёгкий внутренний прищур в словах, педантичная точность — всё это Вова уловил сразу.

— Давно носишь? — спросил он.

— Недавно. Привыкаю. — Гена вдруг потёр руки, как делал всегда перед интересным делом, и улыбнулся слишком быстро. — Слушай, а ты не передумал со мной поработать? Отдохнул маленько и хватит. Теперь всё пойдёт как надо, я чувствую. У меня всё сложится — попрёт. Понимаешь? Медицина — медициной, а жить-то надо.

Вова молчал.

Гена стоял перед ним, возбуждённый, собранный в какую-то новую ось. Вова видел, что тот говорил чуть медленнее обычного, будто беседовал не только с ним, но и ещё с кем-то внутри себя. Глаза за стёклами были ясные.

Он неожиданно продолжил:

— Ты вспомни только, как мы с тобой катались, попутчик!

Вот тут всё и встало на место.

Без резкого удара. Скорее с холодком, который заходит под рубашку через незакрытый ворот. «Попутчик» — именно это слово дорисовало картину окончательно.

Вова посмотрел на очки, потом на Гену. Да, нет… Не может быть…

И вдруг ему стало грустно и почти жалко товарища. Хотя тот как раз сейчас выглядел счастливым и довольным жизнью человеком, которому только что вручили новое оружие, но он ещё не знает, что у оружия короткий срок годности.

— Ты чего молчишь? — спросил Гена. — Я же серьёзно. Сейчас другое время, разве ты не видишь: самое то, чтобы начинать новое. Надо успевать.

— Очки и в кармане можно носить, — не удержался и выпалил Вова.

Гена моргнул.

— Чего?

— Потом поймёшь. У меня тоже зрение садилось. Хороший врач помог.

Доктор Никольский не старался, но фраза сама вышла спокойно, без превосходства. Он уже прожил эту странную внутреннюю жизнь и не было желания ни предупреждать, ни спасать, ни выглядеть пророком.

Гена смотрел на него секунду, потом отмахнулся.

— Ты как всегда — туману напустил.

Вова улыбнулся. Не широко. Не по-дружески. Просто ровно настолько, чтобы закрыть разговор. Разворачиваясь, обронил:

— Главное — не разбей.

И пошёл к подъезду.

За спиной Гена ещё что-то крикнул — кажется, опять про дело, про удачу, про то, что он заедет завтра. Но Вова не слушал. Поднимаясь по ступенькам, пытался разобраться в том, что чувствует. Не сожаление, не зависть. И не облегчение. В голове была редкая ясность, которая приходит в конце длинной истории. Когда твоё участие в ней закончилось.

На площадке второго этажа он остановился, посмотрел в окно во двор.

Гена всё ещё стоял там. Что-то говорил. Сам себе или не себе, кто теперь разберёт? Потом поправил очки и скрылся в арке быстрым шагом.

Вова ещё секунду смотрел ему вслед.

Потом поднялся на свой этаж. За дверью слышались телевизор, тёщин голос и звон посуды. Обычная жизнь.

Он открыл дверь.

Спасибо, что были рядом.

Впереди новые приключения

Продолжение — в следующем романе цикла https://author.today/work/578734