О сроках призрак напомнил как-то буднично, между делом, в конце тёплого осеннего дня. Так что Вова сначала даже не понял, насколько это важно.

Вечер для всех членов семьи был обычный. Не плохой и не хороший. Рабочий день в больнице закончился пациентом с нагноившимся пальцем и девочкой со сложным для диагностики острым животом. Её всё-таки пришлось оперировать. Нашли перекрут правого яичника. Хорошо, что вовремя.

Единственное, что выпадало из привычного ритма, — вечером дома Вова не утонул в своих постоянных мыслях о работе. Вместо этого расспросил жену, как прошёл день, не случилось ли чего на производстве. А там как раз случилось. Ольга долго рассказывала ему детали происшествия. Что пришла проверка, всех трясли и даже им — молодым специалистам досталось. Вова честно пытался вникнуть.

Дома Зинаида Петровна замечала, что Ольга ходит с осторожной внутренней сосредоточенностью беременной женщины, которую та сама не замечала, а наблюдательные окружающие — уже. Зинаида Петровна делала вид, что ничего особенного не происходит, но стала внимательнее смотреть, как Ольга встаёт, как садится, сколько ест, не мёрзнет ли.

Новый телевизор в углу комнаты уже успел стать предметом мебели и утратить праздничный блеск новизны. Всё как будто успокаивалось.

Вова после ужина остался один на кухне и стал дописывать истории болезни, которые по всем правилам, конечно, из больницы выносить было нельзя. Очки лежали рядом. Привычка стала проще и потому глубже. Если голос был нужен — он был. Если молчал — Вова уже не метался. Он научился обходиться без него. Именно это, наверное, и становилось главным изменением, но тогда доктор Никольский ещё не пытался дать этой перемене имя.

«Кстати, — как бы между прочим заметил призрак, — у всего есть сроки».

Вова не поднял головы. И спросил машинально вслух:

— У чего именно?

«У всего».

И тут Вову как будто пронзило током. Но он дописал строку уже дрогнувшей рукой, отложил ручку.

— Это ты к чему?

Призрак помолчал. Потом сообщил почти лениво:

«Мне пора собираться в путь».

Вова посмотрел на очки.

— То есть ты уйдёшь?

«Сроки подходят».

Вова ждал продолжения. Его не было.

— И всё?

«А чего ты хочешь? — прозвучало в голове. — Чтобы я оставил памятную надпись на внутренней стороне оправы?»

— Иногда ты всё-таки сволочь.

Призрак тихо усмехнулся:

«Томный сегодня вечер».

После этого разговор как-то сошёл на нет. Больше в тот вечер они к теме не возвращались. Вова дописал истории болезни и присоединился в зале к домочадцам. Даже посмеялся над тем, что сказала тёща про новостного диктора с лицом председателя похоронной комиссии. Потом вышел на балкон покурить, хотя обещал Ольге бросить. Стоял в темноте, глядя во двор, где жёлтый свет фонаря лежал на скамейке и поблёскивал на крыше «Москвича». Загонять машину в гараж при хорошей погоде он ленился.

Мысль о сроках тревожила по-настоящему и раздражала. Призрак молчал. Вова не спрашивал. Но думал об уходе призрака постоянно.

Через два дня стал волноваться сильнее.

День на работе был до невозможности обычный. Утренний обход. Перевязка. Боря спорил с педиатром о том, можно ли выписывать мальчишку с остаточной температурой, и делал это, как всегда, с удовольствием, не уставая наслаждаться собственной важностью. В приёмном орал пьяный отец ребёнка с разбитой бровью. Жизнь шла.

Вова в какой-то момент привычно подумал про Борю что-то едкое и почти автоматически ждал, что призрак это подхватит. Не подхватил.

«Ну?» — мысленно позвал Вова.

Тишина.

Он даже не остановился. Просто отметил. Потом, уже в операционной, когда Серёжа-анестезиолог в третий раз за день произнёс своё любимое «ну, сейчас будет весело», Вова опять по инерции ждал внутреннего комментария. Ничего.

Только к вечеру, взглянув на очки, спросил:

— Ты со мной?

«А где мне быть, — отозвался призрак сразу, — не волнуйся ты так».

«Я и не собирался», — тут же подумал Вова и насупился.

«Предсказуемо».

Доктор Никольский понимал, что призрак уже на пороге и плавно сводит на нет их общение.

После этого голос ещё несколько раз напомнил о себе. Как обычно. Без торжественности. Где-то даже особенно ехидно. Однажды помог Вове на операции короткой репликой про угол расположения зажима. Потом — съязвил над Гениным способом жить, когда тот случайно встретился им у гастронома. Иногда подолгу молчал. И, возможно, поэтому сам момент исчезновения Вова пропустил.

Окончательно он понял это как-то утром на работе.

Пришёл раньше всех — нужно было доделать выписку. Взял в руки очки, развернул и свёл дужки.

— Доброе утро! Отзовись, — его голос дрогнул.

Тишина.

Вова подождал.

Потом сказал мысленно, без раздражения:

«Хватит».

Ничего.

Вова сидел, не двигаясь. Потом вдруг очень спокойно положил очки на стол.

«Вот и всё», — подумал он.

Без драмы. Без хлопка двери. Без последней фразы. Даже это призрак сделал по-своему — так, чтобы никакого удобного финала у человека не осталось.

— Сволочь, — сказал Вова вслух.

В этот момент заглянула Людмила Ивановна.

— Это вы сейчас кому?

— Себе, — мрачно ответил он.

— Тогда продолжайте, — пожала плечами она. — Только негромко. У нас дети спят.

И ушла.

Вова даже усмехнулся.

День после этого пошёл своим чередом. Вот это, пожалуй, и оказалось самым неожиданным. Не случилось никакой внешней катастрофы. Никто не умер от того, что в голове стало пусто. Не дрогнули руки. Не потемнел мир. Леонид Аркадьевич не остановился у стола и не спросил: «Никольский, что это с вами, будто вы осиротели умом?» Всё продолжалось вполне буднично.

Он работал. Смотрел. Решал. Ошибался не больше обычного. И не меньше.

Это было почти оскорбительно.

Позже пришла не тоска даже, а другое чувство — как после долгого разговора, оборванного на середине. Человек ещё не успел понять, важно ли было сказанное, а собеседник уже встал и вышел.

Дома Ольга сидела на диване и штопала какую-то одежду. Вова остановился в дверях и вдруг понял, что впервые за много месяцев ему некому прокомментировать эту картину.

— Ты чего? — вскинула жена глаза.

— Ничего. Просто любуюсь тобой.

— Устал?

— Немного.

Она кивнула и больше не спрашивала.

Уже ночью, когда она уснула, Вова встал, вышел на кухню, взял очки, развернул дужки, надел. Постоял так минуту.

— Ну? — спросил он зачем-то.

Тишина.

Призрак не отозвался ни на следующий день, ни через неделю.

Жизнь, как ей и положено, не признала этот момент значительным. В этом была почти обида и почти утешение.

Только иногда, в коротких паузах между делом, он ловил себя на том, что уже придумал внутри реплику, уже приготовился услышать сухое, точное, издевательское продолжение — и лишь потом вспоминал, что продолжения не будет.

Вот тогда становилось по-настоящему тихо.

Но и это проходило.

К концу второй недели он почти перестал ждать. Понял, что акт действительно закончился.

Очки лежали в кармане пиджака — по привычке, не по необходимости.

Он не выбросил их.

И не собирался.