Из кухни доносились негромкие звуки радио: Зинаида Петровна пила кофе в одиночестве, листала что-то, жила своей утренней жизнью, в которую Вова деликатно не вмешивался.

Заглянул в спальню. Ольга как всегда аккуратно застелила постель, положила для него поверх покрывала наглаженные вещи.

Вова оделся и взял сумку. В голове происходила революция. Прошёл мимо кухни.

Тёща подняла голову.

— Уже уходишь?

— Восемь скоро. Обход в девять.

— Бутерброды возьмёшь?

— Проголодаюсь, в буфете перекушу, — отозвался Вова. Овсянка стояла в желудке надёжно, как якорь. — Спасибо.

Зинаида Петровна посмотрела поверх газеты — тем секундным профессиональным взглядом, после которого обычно либо отпускала, либо спрашивала: «Ты нормально себя чувствуешь?» На этот раз отпустила.

— Ключи не забудь.

Ключи висели на полке в прихожей — рядом с тем местом, где недавно лежали очки неизвестного. Вова взял ключи, посмотрел на полку. Пусто. Странный предмет был в кармане.

Он вышел.

«Москвич» завёлся со второй попытки. В голове на мгновенье возникла вакуумная какая-то тишина и сразу голос:

«Прогресс — вчера было три».

На лбу тут же вспухли бисеринки пота. Откуда он знает, что было вчера?!

Вова потрогал карман и выехал со двора на Гагарина. Встал на светофоре. Было ещё темновато — ноябрь в городе рассветал нехотя, словно тоже не выспался. Дворники размазывали по стеклу мелкую снежную крупу.

У следующего светофора Вова вытащил очки. Не надевал — просто держал в руке. Смотрел на них. Положил на приборную панель.

«Доброе утро», — сказал голос. Не сразу. Спокойно. Словно ждал.

Вова молчал. Загорелся зелёный. Тронулся.

«Едешь на работу, — продолжал голос. — Интернатура, третий месяц. Хочешь стать хирургом».

— Откуда вы это знаете? — невольно пробормотал Вова, хотя говорить с галлюцинацией глупо. Нужно игнорировать. Отоспаться за выходные. Отдохнуть, не загонять себя так. Тёща права — это переутомление.

Пожалуйста, пусть это переутомление.

«Я видел. В морге у тебя руки не дрожали, движения были экономные. Это не студент. Это человек, который уже что-то делал. — Пауза. — Хотя… вчера дрожали. Когда надел меня в первый раз». — Это нормальная реакция, — огрызнулся Вова с внезапной обидой.

«Конечно, нормальная. Петрович с бодуна вообще уронил меня в таз. Ты — только вспотел. Прогресс».

Вова сжал руль.

— Вы сказали: Петрович испугался, потому что с похмелья. А я?

«А ты — потому что трезвый. Это хуже», — голос звучал таким реальным, словно его передавали по радио. Ладони на баранке взмокли.

— Почему?

«Пьяный грешит на «белку». Трезвый думает: «Я схожу с ума». Это страшнее».

— Я не схожу с ума. Это усталость.

«Откуда знаешь?»

Вова промолчал. Обогнал троллейбус.

«Вот именно, — сказал голос. — Не знаешь. Но едешь на работу лечить детей. Интересно».

Вова убрал очки в карман. Свернул к больнице. Припарковался. Вышел и сделал несколько шагов. Тишина. Чувство, что за спиной кто-то идёт, раздражало.

Просто отдохнуть, и это пройдёт. Больше суток без сна — стресс для организма. Ничего удивительного…

Отделение детской хирургии занимало весь третий этаж. В дверях Вова столкнулся с Людмилой Ивановной — старшей сестрой, которая, даже не взглянув на него, говорила сестре-хозяйке:

— Зинка, восемь общих палат — на санитарке. Послеоперационные и изолятор вымой сама. К приходу комиссии чтоб всё блестело.

Вова открыл дверь в небольшую ординаторскую и кинул сумку на стул у стола, заваленного историями болезней. Отодвинул советскую кофеварку, которая не варила кофе уже полгода, но по-прежнему занимала место с достоинством. Выбрасывать её Людмила Ивановна не разрешала.

Боря — второй интерн — сидел за своим столом и читал историю болезни с видом человека, который с написанным в принципе не согласен.

— О, явился, — сказал он, не поднимая головы. — Опять пропустил планёрку. Тебя Леонид Аркадьевич спрашивал.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Хмыкнул и ушёл — это у него вместо «добро пожаловать».

— Где он сейчас?

— Не знаю. Наверно, в приёмное пошёл. Там с ночи лежит мальчик — острый живот, дежурные смотрели, но не определились.

Вова повесил пальто, надел халат. Боря наконец оторвался от истории.

— Слушай, на аппендэктомии в прошлую среду — ты там стандартный доступ делал, по Волковичу, или параректальный?

— Косой переменный. Это же стандарт.

— А Леонид говорил, что у детей до пяти лет лучше параректальный по Ленандеру — больший обзор при атипичном расположении.

— У того было типичное. Восемь лет, клиника классическая.

Боря покивал — принял к сведению. Это у него был способ учиться: задавать вопросы с видом несогласия и запоминать ответы. Или повод блеснуть недавно прочитанным.

— Ладно. Переоделся? Пойдём лечить живот?

Леонид Аркадьевич — заведующий отделением общей хирургии и наставник интернов уже посмотрел пациента и выходил из приёмного. Бросил на ходу:

— Проверьте ещё раз минут через двадцать. Будут сомнения — госпитализируйте. Без меня не отпускайте.

Мать сидела рядом с кушеткой — не спала всю ночь, это было видно. Вова взял инициативу на себя. Первым прочитал историю болезни. Отдал Боре.

Мальчика звали Серёжей, десять лет, привезли в три ночи с болями в брюшной области. Анализы назначал дежурный хирург, засомневался из-за смазанной картины, и оставил под наблюдение. Отметил в истории про боль в правой подвздошной области и подъём температуры до тридцати семи и трёх.

Вова представился, попросил мальчика лечь и начал осмотр. Методично, по порядку: пальпация сначала в левой подвздошной, потом в правой — реакция есть, но не кричит.

В кармане халата лежали очки. Он машинально нащупал дужку.

«А ты симптомы хоть знаешь?» — резануло в голове.

Вова отдёрнул руку от треклятого предмета и продолжил осмотр.

Похоже, дежурного смутило то, что живот мягкий, симптомы раздражения брюшины сомнительны, но боль держится справа. Домой отпускать рано. Для немедленной операции — пока неубедительно.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил Вова.

— Вчера в обед, — сказала мать за сына. — Потом уже не хотел.

— Тошнило?

— Один раз, ночью.

Вова выпрямился. Посмотрел на анализ крови, который сделали ещё при дежурном: лейкоциты — одиннадцать двести, палочкоядерных восемь процентов. Не катастрофа, но негативный сдвиг есть.

Боря стоял рядом, ждал.

— Госпитализируем, — сказал Вова. — Динамическое наблюдение. Анализ через час повторить. Если нарастёт — в операционную. — Мать вздрогнула и сжала кулаки, но не возразила. — Пока — голод, капельница, осмотр каждый час, — закончил распоряжения Вова.

— Думаешь — аппендицит? — негромко спросил Боря.

— Пока не ясно. Но отпускать не стоит.

Мать услышала.

— Это опасно?

— Мы наблюдаем, — сказал Вова. — Именно для того и оставляем. Если понадобится операция — она несложная. Но сначала посмотрим динамику.

Мать кивнула — с тем видом, когда человек не до конца понял, но доверяет интонации.

Коллеги поднялись на третий этаж. В лифте Боря напомнил с ехидной интонацией:

— Зачет скоро по хирургии. Готовишься?

В ответ получил Вовин грустный взгляд.

Боря улыбнулся и буркнул:

— Симптом Ситковского — это дежурный забыл проверить ночью.

— Бывает.

— А не должно. Надо было проверить.

Вова не ответил. Теперь уж чего.

Обход начинался. Заведующий появился ровно в девять ноль-ноль.

Методично двигались из палаты в палату. Людмила Ивановна — двадцать лет в отделении — шла рядом и отвечала раньше, чем успевали спросить.

Вова — следом, сразу за ними. В кармане лежали очки — сложены, он и не думал их доставать. Просто надо было смотреть пациентов. Это он умеет.

В третьей палате Леонид Аркадьевич остановился у крайней кровати.

— Никольский, этот мальчик — какой день после операции?

Вова посмотрел на пациента. Пацанёнок лет девяти, бледноватый, лежит тихо. Вчера таких было двое: один — после аппендэктомии, второй — после грыжесечения.

— Третий день, — отчитался Вова. — После аппендэктомии. Швы чистые, температура снизилась.

— Это Карпенко, — поправила Людмила Ивановна ровным голосом, глядя в сторону. — Карпенко — паховая грыжа, второй день. Аппендэктомия — это Разумовский, у окна.

Пауза. Секунды три.

Наставник не повернулся. Просто пошёл к кровати у окна — к Разумовскому. Вова — следом. В затылке у него потеплело — не от стыда даже, а от того особого ощущения, когда земля уходит из-под ног на ровном месте.

В голове прозвучало:

«Не знаешь — спрашивай. Я подскажу».

Вова обернулся. Боря деликатно изучал стену.

— Разумовский, — сказал Леонид Аркадьевич мальчику. — Как живот?

— Нормально. Есть хочу.

— Скоро будешь есть. — Леонид повернулся к Вове: — Истории писать надо вовремя и читать перед обходом. Тогда знаешь, кто где лежит.

Сказал без интонации. Просто факт.

Вова кивнул и нащупал очки в кармане. Тут же услышал:

«Молчишь! Правильно».

— Как тебя выключить? — прошипел Вова. И сжал очки.

Тишина.

Через час повторный анализ крови Серёжи показал: лейкоциты выросли до четырнадцати тысяч, палочкоядерных стало двенадцать процентов. Клиническая картина за это время изменилась — боль усилилась, симптом Щёткина стал отчётливо положительным.

Леонид Аркадьевич осмотрел мальчика сам и решил:

— Берём. Малая операционная через час. Готовь.

Пока Серёжу готовили к операции, Вова переоделся в застиранный хирургический костюм не по размеру, вымыл руки. Анестезиолог Павел Степанович — немолодой, с рыжими усами и неторопливыми руками — возился у наркозного аппарата. Леонид Аркадьевич встал напротив Вовы.

— Начнёшь ты. Я смотрю. Доступ?

— Косой переменный по Волковичу-Дьяконову.

— Почему не срединный?

— Его давно не применяют при типично расположенном. Воспаление в пределах отростка, перитонита нет. Косой доступ — меньше травма, лучше заживление.

— А если атипичное расположение?

— Расширю разрез. Учитывая клинику, думаю, этого будет достаточно.

Леонид Аркадьевич помолчал секунду.

— Начинай.

Серёжа лежал на столе: маленький, под большой простынёй, в медикаментозном сне. Павел Степанович кивнул.

Вова взял скальпель.

Разрез пошёл хорошо — рука помнила ночи в морге. Подкожная клетчатка, апоневроз наружной косой — рассечь по ходу волокон, тупое разведение косых и поперечной мышц, брюшина в складку, вскрыть аккуратно. Слепая кишка нашлась сразу. Отросток — воспалённый, напряжённый, с фибринозным налётом у основания.

До сих пор всё шло как на трупе. Как в морге. Вова это чувствовал — руки работали.

Брыжейку перевязал, отросток отсёк, культю обработал.

Дальше — кисетный шов. Погрузить культю.

Вова примерился с иглодержателем. Игла сидела немного неудобно — не так, как привык. Он поправил. Сделал первый стежок. Второй — игла повернулась в иглодержателе, пришлось остановиться, перехватить. Стежок вышел мелким, не туда. Вова скосил взгляд на культю — нормально ли легло? — и потерял ощущение следующей точки вкола.

Он сделал ещё один стежок. Нить потянулась неровно.

Пауза секунды на три — и Леонид Аркадьевич молча взял иглодержатель. Не сказал ничего. Просто перехватил и закончил кисет сам: четыре стежка, ровно, быстро. Затянул. Кивнул: продолжай.

Вова ушивал брюшину. Первый зажим соскочил — пришлось переставить. Леонид Аркадьевич придержал край — опять молча, опять без слов. Брюшина легла нормально.

Мышцы, апоневроз, кожа — дальше шло ровно. Руки успокоились.

Всё заняло сорок пять минут — на семь больше, чем Вова рассчитывал.

Когда Серёжу увезли, анестезиолог стягивал перчатки и смотрел не на Вову, а куда-то в сторону операционной лампы.

— Ну, ничего, ничего, — сказал он. — Все когда-то учились. Главное — мальчик в порядке.

Заведующий бросил перчатки в таз и вышел, не сказав ни слова.

Это было хуже любой критики.

«Не морг», — откликнулся настырный голос, когда Вова переодел халат.

— И почему ты молчал? — просипел Вова, обегая взглядом пустую комнатушку. Выкать глюку он перестал.

«А ты спрашивал?» — отчётливо прозвучало в голове.

— А должен был?

«Ну, мне было бы приятно…»

— Ты видел, что я делаю не так?

«Видел».

Вова нащупал очки в кармане.

— Когда дужки закрыты, ты молчишь.

«Допустимое предположение».

— Значит, так и есть.

Тишина.

— Предположим, что я не галлюцинирую, — нервно шепнул Вова. — Тогда мне нужно понять одну вещь, — вопреки здравому смыслу проговорил он. — Ты можешь мне навредить?

«А ты можешь сам себе навредить?», — елейно уточнила галлюцинация.

— Я серьёзно спрашиваю.

«Вот скальпель — может навредить? Сам по себе?»

— Скальпель — инструмент.

«Вот и я — инструмент».

— А я подумал, ты вроде джинна, — признался Вова невольно.

«Мультиков насмотрелся?»

— А врать ты можешь?

«Могу».

— А пообещать, что не будешь?

«Ничего не обещаю».

— Звучит как отказ от ответственности.

«Зато честно».

— И что ты такое? Приведение?

«Об этом нам говорить рано, попутчик. Я ещё не решил, стоит ли с тобой оставаться…»

День в больнице окончился штатно, но после работы Вова поехал прямиком в морг: хотел узнать, не опознали ли тело вчерашнего мужчины. Вчитаться в результаты вскрытия. Расспросить, где тот был обнаружен.

— Вовка? — удивился неизменный Петрович, кажется, всё ещё трезвый. — Опять ты? Спать-то вообще пробовал?

— Я спросить хотел. Про тело вчерашнее. На нём были очки…

Петрович вздрогнул и как-то посерел.

— Шутка юмора, — уронил он натянуто. — Врач должен быть готов к неожиданностям.

Вова растерянно хлопнул глазами.

— Да что пялишься на меня, как баран на новые ворота?! — вдруг рассердился Петрович. — Я нацепил, такой тебе приветик. Спасибо скажи, что на морду лица.

— Это не его очки, что ли? — тупо спросил Вова.

— Валялись в покойницкой, кто разберёт — чьи? Дались они тебе, студент. Не про то думаешь. Что, собрался вторую ночь подряд тут куролесить?

Вова мотнул головой. Получалось, читать результаты вскрытия нет смысла. Можно ехать домой.

По дороге Вова лихорадочно пытался разложить случившееся по полочкам, как клинический случай. Не получалось. Очки из морга говорили у него в голове — и никакого внятного объяснения этому не было. И откуда взялись — тоже не разберёшь…

* * *

Домой он вернулся в половине восьмого вечера. В квартире было тепло. Ольга возилась у плиты, Зинаида Петровна сидела в зале с книгой.

— Руки, — привычно сказала жена, не оборачиваясь.

Он наведался в ванную, переоделся, сел за стол. Ел молча.

Ольга суетилась у плиты и выглядела уставшей, но потом как-то замерла, присмотрелась и опустилась рядом на табуретку.

— У тебя что-то случилось? — проницательно спросила она.

— Нет. Устал, — вынырнул из мыслей Вова.

— Ты другой какой-то сегодня.

— Какой?

Она склонила голову набок, пощурилась.

— Не знаю. Думаешь о чём-то.

— Всегда думаю о чём-то, — чуть повеселел Вова.

— Обычно ты думаешь вслух. А сегодня — нет.

— Сложный день был, — сказал он. — Мальчика прооперировали. Всё хорошо, но пока думал — устал.

— Это понятно, — уронила Ольга так, словно не поверила. И добавила, уходя с кухни: — Чай горячий, пей, пока не остыл.

Очки в кармане молчали.

Жена уснула быстро, как всегда. Но он всё ворочался, а потом решительно откинул одеяло. Уединился на кухне. Развернул дужки.

«Ну как, доктор? — прозвучало в голове. — Провёл внутренний анализ, как прошла операция?»

— Провёл. Всё нормально, — едва слышно процедил Вова, гипнотизируя чайник.

«Нормально — это когда сам контролируешь весь процесс», — настаивал бестелесный голос.

Вова промолчал. Он даже мысленно не спорил, лишь таращился на чайник, который не мешало бы прокипятить с лимонной кислотой.

«Опять воды в рот набрал, — продолжал неизвестный. — Правильно. Есть о чём подумать. Наставник перехватил иглодержатель».

Вова прекрасно это знал.

«Знаешь — сейчас, — не унимался голос, — а тогда не понял. Гордыня».

«А ты мог предупредить», — пронёсся в мыслях обиженный упрёк.

«Совет: спрашивай. Я уже говорил. — Пауза. — Слушай, попутчик, ты хочешь быть хирургом или куклой с моим голосом в ухе?»

Вова сложил дужки. Посидел в темноте. И только тогда понял, что часть диалога происходила мысленно. И голос всё равно отвечал.

«Значит, ты меня постоянно слышишь», — отчётливо, но без слов обратился к неизвестному он.

«Возможно», — отозвался голос.

«Я же закрыл дужки», — возмутился Вова, дёрнув рукой с очками. Но всё ещё мысленно.

«Значит, не до конца», — отметил голос как-то елейно.

Вова сжал очки.

Тишина.

— Почему ты это делаешь? — спросил он уже полушёпотом. — Зачем тебе я?

«А тебе зачем я?» — ответил голос вопросом.

Вова не нашёлся, что сказать.

«Ожидаемо».

— Объясни, что ты такое, — вновь попросил он.

«Рано, попутчик. Ещё рано».

Вова сложил дужки. Убрал очки на полку. Вернулся в кровать. Но уснул далеко не сразу.

Этому может быть и рациональное объяснение. Если вовлечены лобные доли мозга.

Сегодня четверг. Хорошо бы проверить себя у опытного врача до выходных.

«Да, посмотрю — не пройдёт, тогда завтра.»