Любому, кому приходилось бывать в морге не как санитару или врачу, а как обычному человеку, этот запах запоминался навсегда. Его невозможно перебить ни мылом, ни хлоркой — ничем. От этого амбре первокурсники зеленели ещё у входа, но Вова за годы учёбы успел привыкнуть. И считал практику тут очень важной, хотя многие сокурсники не разменивались на подобное. Тренировались по большей части на живых.

Вова же бывал в морге частым гостем ещё студентом, а сейчас, интерном, почти прописался. Нарабатывал уверенность.

Шёл первый час ночи. Санитар Петрович, пожилой мужчина с лицом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, закрыл за Вовой дверь и сказал напоследок как-то нервно, то и дело бросая скользящие взгляды по сторонам:

— До утра. Потом придут наши… начнутся вскрытия.

— Понял, — кивнул Вова.

Петрович поспешно ушёл и, кажется, даже перекрестился у двери, хотя прежде такого за ним не водилось. Вова же не боялся оставаться здесь один. Но привычный холодок всё равно каждый раз пробегал по спине — не страха, а чего-то такого непрошено-философского, экзистенциального, может. Memento mori.

На столе под казённой простынёй лежал мужчина лет пятидесяти — невысокий, плотный, с руками, привыкшими к физическому труду. В сопроводительном листе значилось: «Неизвестный». Возраст — прочерк, дата поступления — утро уже вчерашнего дня, предварительная причина смерти — сердечная недостаточность. Основное вскрытие еще не проводилось. Если тело так и останется невостребованным, хоронить будут за государственный счёт.

Вова натянул перчатки, щёлкнул лампой и приступил.

Аппендэктомия. Третья за эту неделю здесь, в морге. И ещё две он сделал в больнице, почти самостоятельно — благодаря усердной практике. Леонид Аркадьевич, их наставник, говорил, что хирург начинается тогда, когда руки перестают думать и начинают знать.

Вова пока ещё думал руками. По словам Леонида Аркадьевича, это означало: «Нормально для вашего жалкого уровня, но будем работать». Про некоторых молодых врачей он выражался жёстче: говорил, что руки так и останутся из жопы и что проще взять любого с улицы и научить.

Друзья Вовы по институту уже работали в судебно-медицинской экспертизе. Поэтому в морг его пускали по ночам без особых проблем. Он учился делать хирургические доступы, шить и чувствовать инструменты. Повторял анатомию.

Вова буквально боролся за каждую ночь в морге. После основного вскрытия учиться уже было не на чем. Поэтому нужен был особенный труп: не криминальный и, желательно, бесхозный. Чаще всего бомжи или внезапная смерть на улице с признаками острого коронарного синдрома. Там, где удаленный Вовой до вскрытия аппендикс не мог повлиять на патологоанатомическое заключение о причине смерти.

Разрез за разрезом, слой за слоем. Вова работал методично, вдумчиво: спешить было некуда и некому было торопить. Края раны удерживали расширители, заменяя ассистента. Тишина в морге стояла особая: мёртвая и рабочая, почти как в библиотеке.

Закончив с аппендэктомией, он решил попрактиковаться в проведении трахеостомии — всё равно неизвестный. Снял простынь с головы трупа.

Очки сверкнули в свете лампы на лице мужчины — обычные, в тонкой металлической оправе, чуть сдвинувшиеся набок. Вова некоторое время смотрел на них, не двигаясь.

Мелькнул закономерный вопрос: зачем на трупе очки? Одежды не было. Только застиранная, в пятнах, простыня. Но очки почему-то остались. Может, Петрович забыл снять? Хотя как вообще не слетели-то?.. Странно.

Он взял очки двумя пальцами и поднял к свету. Почему-то пахнуло хлоркой.

Оправа простая, без претензий: такие продавались в «Оптике» на Октябрьской за три рубля пятьдесят копеек. Линзы чистые, без царапин. Стёкла с минусом — человек при жизни был близоруким.

Вова повертел предмет в руках, ещё раз посмотрел сквозь линзы — размытое пятно лампы, размытый потолок — и положил их на край столика рядом с биксом, металлическим чемоданчиком для инструментов.

Надо будет сказать Петровичу.

Вернулся к работе. Трахеостомию нужно делать быстро и уверено, когда кто-то не может дышать — времени на подготовку нет.

В половине шестого за стеной послышались голоса и шаги — пришла смена. Вова заторопился. Зашил кожу, снял перчатки, стал собирать инструмент в бикс. Скальпель, крючки, зажимы — всё на месте, всё по списку, который он помнил наизусть.

Дверь открылась.

— Заканчиваешь? — спросил Петрович, уже в фартуке. Он выглядел получше, чем вчера, но, кажется, маялся похмельем. Только веяло от санитара не привычным душком свежей порции дешёвой водки, а огуречным рассолом.

— Заканчиваю, — сказал Вова, защёлкивая бикс.

Он положил его в сумку, накинул пальто и пошёл к выходу на улицу. Петрович разворачивал каталку. Где-то в глубине коридора переговаривались санитары.

На улице было темно и холодно. «Москвич» стоял у служебного входа, слегка припорошённый первым ноябрьским снегом. Вова бросил сумку на заднее сиденье, завёл двигатель и поехал домой, в центр.

Оставил машину на улице Гагарина и через арку зашёл в небольшой уютный двор с лавочками под облетевшими каштанами. Поднял голову на окна своей квартиры на пятом этаже. Свет уже горел: жена уезжала на молокозавод, к самой окраине города, в несусветную рань, и мать всегда вставала провожать её, хотя сама на службу ездила только к королевским девяти часам. Тёща не разрешала заносить в дом инструмент из морга. Так что Вова сначала поднялся на чердак, вынул из сумки бикс и открыл.

Сверху лежали очки неизвестного.

Вова посмотрел на них. Очки смотрели в ответ двумя пустыми стёклами.

— Вот чёрт, — пробормотал он и достал их за дужки.

Первым желанием было выбросить. Он огляделся в поисках места. На чердаке сушилось бельё, вдоль стены стояли банки и старые ящики. Вова помедлил, сунул очки в карман брюк и пошёл в квартиру.

Дома было тепло и пахло жареной рыбой — значит, Зинаида Петровна готовит и ему завтрак. Тёща жила с ними второй год, с тех пор как переехала из Воронежа, и её присутствие в квартире ощущалось так же привычно и неизбежно, как утреннее измерение температуры в инфекционном отделении. К матери жены Вова привык, и она относилась к нему с уважением: будущий врач. А вот с дочкой, так и не поступившей на медицинский, Зинаида Петровна часто на эту тему спорила, и у жены делалось сварливое настроение. Пожалуй, их баталии были самым раздражающим фактором совместного проживания. Хотя иногда многозначительные взгляды и поджатые в ниточку губы тёщи касались и его — тогда становилось не по себе. Но вслух Зинаида Петровна зятя никогда не осуждала. Она была женщиной тактичной.

Вова разулся в прихожей, повесил пальто, поставил сумку.

— Вова? — негромко донеслось из кухни.

— Я, Зинаида Петровна.

— Рыба на плите. Негорячая уже.

— Спасибо, не надо.

— Тогда овсянка… — И добавила после паузы: — Руки помыл?

— Мыл в морге.

Ответом была тишина, но Вова и без слов понял: протокол всё равно следует соблюдать. Зинаида Петровна — дока на предмет санитарных норм.

Он прошёл в ванную, вымыл руки уже по всем правилам инфекционного контроля. Достал из кармана очки и зачем-то тщательно протёр их.

Было чуть больше семи. Ольга уже ушла. Из кухни доносился тихий звук радио — Зинаида Петровна начинала день в шесть ровно, это было известно всем жильцам квартиры и, по ощущениям, всему подъезду.

Вова уже собрался идти завтракать и оставить очки в прихожей, рядом с ключами, но задержался, разглядывая случайно подхваченный предмет.

При дневном свете они выглядели ещё обыкновеннее. Металл чуть потёрт на переносице — носили давно. Правое стекло, кажется, с большим минусом, чем левое — асимметрия, обычное дело. Ничего примечательного.

— Надо выбросить, — тихо пробормотал он. — Зачем только домой принёс?

Тёще бы это точно не понравилось.

Он стоял перед зеркалом в прихожей и вдруг вспомнил наставника — у того были похожие очки. Вова развёл дужки и надел их. Попытался повторить его выражение лица.

Мир за стёклами стал чуть болезненно чётким. Вова не был близоруким, очков не носил — и первые секунды просто привыкал к резкости. Он не сразу заметил, что тишина вокруг стала плотнее. Как перед грозой, когда воздух давит на барабанные перепонки.

А потом — слова.

В черепной коробке. Глубоко — там, где обычно говорит внутренний голос.

«Только не разбей. Я здесь недавно».

Вова сорвал очки с лица так резко, что дужка ударила по носу. Они выпали из рук, звякнули об пол. Вова отшатнулся, ладонью нащупал обои за спиной — что-то реальное, твёрдое, стена. Прижался к ней, посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.

Дышал часто. Пульс в ушах отзывался грохотом.

Очки лежали на полу. Стёкла смотрели в потолок.

Вова стоял, не двигаясь. Считал удары сердца. Тридцать. Пятьдесят. Сто. Ничего не происходило.

Поднял очки. Руки дрожали — не сильно, но заметно. Протёр стёкла о рубашку. Посмотрел на свет — целые.

Надел снова.

Ничего. Тишина. Коридор, вешалка, зеркало. Его собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками.

Он снял очки. Подождал. Надел.

«Добро пожаловать, — сказал голос спокойно, словно и не было паузы. — Это я к тебе. Добро пожаловать, попутчик».

Вова сдёрнул очки, положил на полку. Сделал три шага к двери. Остановился. Вернулся. Взял очки. Убрал в карман рубашки.

Руки всё ещё дрожали.

— Вова, завтракать-то будешь? — позвала из кухни Зинаида Петровна.

— Сейчас, — отозвался он.

Голос получился совершенно нормальный. Это удивляло.

Он достал очки, несколько раз согнул и разогнул дужки, потёр пальцем одно стекло, потом второе, потом оба — просто чтобы занять пальцы.

Голос неотвратимо вернулся, чёткий и до оторопи реальный:

«Руки трясутся, несильно. Хороший знак».

— Кто вы? — прошептал Вова, таращась на очки. В этот раз он их даже не надевал.

«Сразу на «вы». Воспитанный».

— Хорошо. Кто ты? — едва слышно шепнул Вова, от всей души надеясь, что радио помешает тёще услышать неладное.

«Не груби мне».

— Я не грублю. Я хочу понять.

«Понаблюдай. Потом поговорим».

Вова сложил дужки, убрал очки в карман и пошёл на кухню.

За завтраком Зинаида Петровна рассказывала про соседку с третьего этажа, которая в сентябре переболела чем-то подозрительным и до сих пор кашляет. Вова кивал. Ел овсянку. Думал.

Контузии у него не было. Он не пил вчера ничего крепче чая. Голос был отчётливый, непохожий на внутренний монолог — другая интонация, другой темп, другая пунктуация.

Вова поставил чашку.

— Зинаида Петровна, — сказал он негромко, — я понимаю, что вы инфекционист, но у вас в практике бывали случаи слуховых галлюцинаций? Без травм и температуры. Может, от заразы какой?

Тёща отложила газету. Посмотрела поверх очков — своих, в роговой оправе. Внимательно. Профессионально.

— Бывали, — осторожно начала она. — Переутомление. Недосып длительный. Стресс. Иногда — начало чего-то серьёзного. — Пауза. — У тебя что-то случилось?

Вова почувствовал, как напряглись мышцы челюсти.

— Нет, — сказал он. — Просто интересно. Учебный вопрос.

Зинаида Петровна смотрела ещё секунды три. Потом вернулась к газете.

— Переутомление лечится сном, — уведомила она, уже не поднимая глаз. — Остальное — специалистом.

— Понял.

Вова допил чай, встал и пошёл в комнату. Загадочный предмет лежал в кармане — в ушах была тишина.

На пороге голос вернулся:

«Хорошее утро. Для начала».

Вова достал очки.

«Предсказуемо. Но можно и поблагодарить».

— За что?

«За ясность».

Очки полетели на полку.

«Только не разбей…»