На предложение Гены Вова согласился не сразу. Он раздумывал, сомневался: хватит ли времени полноценно работать и стоит ли вообще связываться.

Да и дома после новостей о комсомоле сделалось неспокойно. Оля, кажется, слушала про исключение даже с каким-то потаённым восторгом. А вот Зинаиде Петровне новости не понравились. Очень сильно не понравились. Она была человеком тех времён, когда после такого лезли в петлю, а если не лезли — жизнь всё равно заканчивалась.

На самом деле тёща — эта святая женщина — придерживалась в жизни одного замечательного для Вовы правила: не лезла со своими указаниями к нему никогда. Если что-то осуждала, то выражала это очень красноречивыми взглядами. Между прочим, метод оказался рабочим: часто от них Вова «мигом исправлялся» — вытаскивал ящик с инструментами, вставал с дивана и ехал или шёл в магазин, испытывал непреодолимое желание вынести мусор немедленно. Но прямо Зинаида Петровна не пилила и не ругала его никогда. А своё мнение если и высказывала дочери, то не так, чтобы зять мог услышать. И вообще она чаще бывала на его стороне после Ольгиной диверсии на молокозавод со стези медицины.

Но в тот первый вечер она даже схватилась за сердце. К театральным припадкам тёща была не склонна, и Вова испугался. А в парах валидола тёщин красноречивый взгляд бил, оказывается, ещё больнее.

— Сейчас другое время, — растерянно и виновато бормотал он. — Это ничего. Ничего не значит…

Тёща молчала. Но в глазах поселилось что-то тоскливое, до озноба напоминающее страх. Или даже хуже: разочарование.

— А я считаю, что ты молодец, — шепнула жена перед сном, уже поздно ночью, когда всё успокоилось. — Я всегда только представляла, как встаю и говорю что-то подобное на таких собраниях.

Потом она как-то тяжело вздохнула, словно всхлипнула и повернулась набок. Лицом к стене.

На следующий день Зинаида Петровна пришла в себя, но плотно сжатые в ниточку губы казались бескровными почти всё время. И взгляд она начала отводить, а не сверлить им самое нутро.

Вова от этого всего героем-победителем чувствовать себя перестал. А ещё постоянно думал о Генке. Особенно, когда получил в кассе свою зарплату за окончившийся месяц март — совпало, что на следующий день.

А в среду товарищ объявился — дозвонился прямо в ординаторскую.

— Володя?

— Да.

— Это я.

— Привет! Быстро ты.

— Есть дело. Надо прокатиться. Завтра.

— Куда?

— Недалеко. Другой город. На день. Туда-обратно.

Вова посмотрел на часы. До обхода оставалось десять минут.

— Я работаю. Могу только вечером.

— В курсе, — спокойно и твёрдо сказал друг. — Соври что-нибудь. Отпросись.

Вова ничего не ответил.

Гена помолчал и добавил мягче:

— Ты подумай. Один день нетяжёлого труда — а заработаешь как за месяц, а то и за два.

Что-то щёлкнуло, связь оборвалась. Вова положил трубку и несколько секунд пялился на телефон.

«Ну?» — сказал голос.

«Ты всё слышал», — подумал Вова. В ординаторской суетились коллеги. А он и так пока что в центре нездорового внимания.

«Разумеется».

«И что думаешь?» — спросил он с волнением. В голове кружились мириады мыслей.

«Считаю, перед тобой интересный клинический случай», — отозвался призрак.

«Почему?» — Вова несколько растерялся.

«Потому что ты впервые выбираешь не между парочкой дел, а между двумя жизнями».

Вова вздохнул.

«Очень философски», — съязвил он.

«А что ты хочешь? Чтобы я сказал: «Беги немедленно»?»

«Ну…»

«Нет, — продолжил голос. — Так неинтересно. Тем более сначала надо решить вопрос с больницей».

«Какой?»

«Тот, что ты завтра должен быть на работе».

Вова сел на стул.

«Это не проблема», — добавил голос.

«Для тебя, может, и нет», — проворчал мысленно Вова.

Ему показалось, что призрак вздохнул. Но тот произнёс интригующим голосом:

«Больничный».

«Что?»

«Лист нетрудоспособности».

«Я здоров».

«Тем лучше. Значит, вылечить будет проще».

Вова покачал головой.

«Почему?» — тут же отозвался голос.

«Я не умею обманывать врачей».

«Володя, — сказал призрак насмешливо, — ты же врёшь пациентам каждый день. Когда говоришь: «немножко потерпите, будет совсем не больно». Врачам — тоже можно».

«Это другое».

«Совершенно то же самое».

Вова молчал.

Голос продолжил уже деловито:

«Поликлиника номер пять. Терапевт — Лариса Петровна. Женщина добрая, слегка уставшая от жизни. Приём с двенадцати до восьми».

«Всё-то ты знаешь».

«Я турист. Помнишь?»

«И что говорить?»

«Очень просто. Утром плохо. Голова кружится. Тошнит. Слабость».

«Это симптомы отравления».

«Вот их и описывай».

Вова вздохнул.

«Мне это не нравится».

«А мне наоборот. Напоминает историю с колбасой и кинотеатром. Помнишь?»

«Хорошо, я попробую».

Он довольно легко отпросился у заведующего, сославшись на зубную боль. Добрался быстро. Внутри ощутил знакомый запах медицинского учреждения.

Очередь к терапевту сидела вдоль стены.

Он занял место за женщиной с ребёнком.

«Репетируй, — предупредил голос. — А то, как в прошлый раз в магазине, забудешь с перепугу».

Разговор с терапевтом получился дурацким, а когда Вова понял, что его подозревают в похмельном синдроме, ещё и уши покраснели — обидно подтверждая предположение. Но больничный Лариса Петровна всё-таки выписала — призрак знал, куда отправлять.

На следующее утро они встретились у дома Гены в шесть часов утра: ни Оля, ни Зинаида Петровна даже не узнали, что Вова отправляется не на работу. И хорошо. Предприятие сомнительное, его даже жена не оценит, а уж тёще сейчас только такой информации о зяте и не хватает. Она ещё от исключения из комсомола не оправилась.

Он подошёл к машине, открыл дверь и сел рядом.

— Ну?

Вова молча показал больничный.

Гена свистнул.

— Красота.

— Два дня.

— Нам хватит.

— Куда едем?

— Я же говорил — в соседний город.

Ехали около трёх часов. Дорога была почти пустая. Гена делился, как наладил «бизнес» — это слово ему особенно нравилось. Рассказал, как однажды обменял польские сапоги на японский магнитофон, а теперь планирует сделку с арабскими студентами.

— Всё крутится, — говорил он. — Главное — знать, где что появляется.

— И не бояться?

— Точно. Но осторожность нужна.

— Слушай, — сказал Гена, когда их город остался уже далеко позади. — Ты всё время думаешь, что я тебе работу предлагаю. Нет… жизнь хочу показать. Настоящую.

Вова усмехнулся.

— В скромности тебя не обвинишь.

— Правда. Ты хороший хирург. Я же не спорю. Но ты видел только один мир. Больница, дежурства, истории болезни. А рядом существует ещё один. Где люди сами решают, сколько хотят зарабатывать, куда ехать, где ужинать и с кем дружить.

Вове пока что казалось, что он не завидует Гене. Он любил свою работу. Стремился в операционную. Обожал момент, когда после тяжёлой ночи ребёнок открывал глаза, а родители начинали улыбаться.

— У меня с заработком особо нет проблем, — честно поделился он. — Сам знаешь, извоз вполне выручает.

— Если тебе достаточно, то я уважаю твой выбор, — коротко обронил Гена и замолчал.

Машина ровно гудела по пустой трассе.

Вова молчал тоже.

Существовала, если уж откровенно, и другая сторона: даже с извозом получки хватало ненадолго, а вокруг — куча соблазнов для молодых людей в стремительно меняющейся жизни. Постоянное ощущение, что живёшь правильно, но почему-то бедно уже успело угнездиться внутри.

«Я бы полюбопытствовал, что он имеет в виду, — тихо вклинился в ход мыслей призрак, — просто в словах — даже я не вижу ничего страшного».

Гена будто услышал.

— Не бойся, Володя. Я собираюсь делать из тебя не спекулянта, а человека, который перестанет думать, что кроме больницы жизни нет.

Вова вперился в дорожную полосу, убегающую под колёса.

— С чего ты решил, что я так думаю? — пробормотал он.

— Потому что ты, скорее всего, всё ещё носишь своё институтское серое пальтишко, похожее на шинель.

Вова действительно носил и, несмотря на лёгкую обиду за пальто, понимал, что ему была интересна другая жизнь, та самая, про которою говорил Гена. Не деньги. Не рестораны. А сам этот мир, в котором Гена чувствовал себя так же уверенно, как он сам — в операционной. Просто интересно.

«Осторожнее», — ожил призрак.

«В чём подвох?» — тут же быстро подумал Вова.

«Излишняя любознательность обычно приводит с собой друзей».

«Каких ещё?» — пронеслось в голове под шорох дорожного полотна.

«Азарт. Самоуверенность. Мысль, что ты всё контролируешь», — ронял призрак слова, будто маленькие приговоры.

Вова улыбнулся.

«Ты так говоришь, будто я уже пропал», — с иронией подумал он.

«Нет. Пока ты ещё смотришь на этот мир как турист».

«То есть так, как ты?» — хмыкнул Вова.

«Похоже. Но только пока».

«А потом?»

Призрак ответил не сразу.

«Потом люди начинают приобретать недвижимость, считая, что покупают свободу. А на деле её лишаются».

«Я что-то не понял, ты за или против?» — нахмурился Никольский.

«Воздержался. Вот уточни, как твой друг любит проводить вечера?»

Вова озвучил.

Гена совсем не удивился оборвавшему долгое молчание вопросу.

— Ну, уж точно не на диване дома. Предлагаю сходить в одно заведение. Нервишки пощекотать. А при фарте и подзаработать. Приедем расскажу.

К полудню добрались. Гостиница оказалась неожиданно приличной: с ковром в холле и мужиком, похожим на швейцара, у входа.

— Как в Москве? — удивился Вова.

— Нет, — сказал Гена. — Просто правильные люди… А вот и они.

Двое модно одетых мужчин поздоровались с приветливыми улыбками давних знакомых. Один — в ярком пиджаке, второй — в лёгком кожаном плаще.

Номер, вполне свежий и комфортный, оказался на третьем этаже.

Гена достал из дорожной сумки образцы обоев. Мужчины внимательно рассмотрели, потрогали. Развернули рулон.

— Годится. Берём всю партию.

Обсудили доставку. Отсчитали аванс. С рукопожатьями распрощались.

Потом был ресторан. Белые скатерти. Официант. Вкусное мясо.

— Нравится? — спросил Гена.

— Очень.

— Привыкай.

Вова ел и слушал друга. Тот рассказывал, как сводит продавцов и покупателей и где достаёт то, чего нет в магазинах. По его словам выходило, что в других городах жизнь вообще устроена по-иному.

Голос долго молчал.

Потом вдруг тихо уронил:

«Скажи».

«Что?» — за полгода Вова уже наловчился не отвечать вслух даже на неожиданные реплики.

«Здесь кто-нибудь болеет?»

Вова даже не сразу понял.

«В смысле?» — удивился он, теряя нить Генкиного рассказа.

«Ну, пациенты. Перевязки. Ночные операции».

Вова понял, что призрак острит и отмахнулся, словно муху прогонял:

«Отстань», — подумал он, снова сосредотачиваясь на Генке.

Слушать было безмерно интересно, а сидеть в тёплом ресторане, чувствуя себя человеком с деньгами, — очень приятно.

Гена сам заплатил по счёту, сумма была весьма приличной.

Обратно они ехали ночью. Дорога была чёрная и пустая. Друг дремал на пассажирском сиденье. Вова смотрел на свет фар и убегающую полосу разметки.

Думал.

Гена бросил медицину. Совсем. И ничего. Живёт. Ездит, куда захочет. Деньги есть. Свобода.

Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые всерьёз задаётся вопросом: а может…

Голос тут же оживился:

«А почему бы и нет?»

«Что?» — удивился Вова, но мысленно.

«Хорошая профессия».

«Какая?» — не сразу понял он.

«Та, где люди едят в ресторанах, а не вскрывают абсцессы по ночам».

Вова усмехнулся. Новую тележку шпилек подвезли.

«Ты опять», — без раздражения подумал он. Слишком хороший был вечер для раздражения.

«Я сравниваю. — Голос стал задумчивым: — Представь. Где ещё такие деньги найдёшь?»

— И всё? — шепнул одними губами Вова.

«А разве мало? И главное — никакого гноя».

«Я не думаю, что всё так просто», — против собственной воли, всё же возразил мысленно он.

«Без дежурств. Без собраний. Без комсомола», — добавил голос вкрадчиво: и не разберёшь, к чему склоняет. Будто бы рассуждает взаправду.

Вова молчал.

«Подумай, — продолжал серьёзно призрак. — Приехал — уехал. Бабки в кармане».

Фары «Москвича» тускло освещали узкую полосу пустого асфальта, набегавшую из темноты на лобовое стекло.

Гена тихо сопел на сиденье.

Вова вспоминал сегодняшнюю сделку, ресторан и заработанные деньги. Всё то, что на них можно купить. Может, и тёща простит. И Оля опять начнёт улыбаться…

«А может, действительно…»