Город Мёртвого Колокола был спрятан в низине. Он стоял, окружённый болотами, а добраться до него можно было по множеству дорог, вдоль которых были выстроены столбы для висельников. Дороги были нужны для того, чтобы свозить на казнь еретиков, перешедших путь Белой Бездны. Таких же, как Северин.

На дальних холмах, по обе стороны этих путей, чернели столбы с клетками. В некоторых из них, скрючившись, сидели обугленные или просто высохшие тела. В других — только кости, давно обглоданные вороьнём. На клетках и столбах болтались на ветру обрывки приговоров, прибитых к дереву железными гвоздями.

Северин остановился на склоне перед самым городом почти на рассвете. Внизу было много огней, слишком много для города мертвецов и несправедливых казней.

— Как же так выходит, — спросил он у себя, улыбаясь, — что этот город не уничтожают боги? Вопиющая несправедливость здесь витает в самом воздухе, пропитывает почву и падает с небес чёрным дождём, но город продолжает стоять, смердя убиенной плотью.

Отсюда, с возвышенности, он видел многое — на площадях горели жаровни, у ворот стояли телеги с клетками. По улицам передвигались процессии священников Белой Бездны. Тут и там сновали женщины с черными покрывалами на плечах — это были плакальщицы, которых нанимали заранее. Северин бывал здесь при жизни и знал, что их, этих плакальщиц, нанимали заранее. Его это сильно удивило в своё время и он не мог понять, как это — нанимать плакальщиц для тех, кто, быть может, ещё жив?

Северин усмехнулся.

— Этот город мерзостный настолько же, насколько по-своему честен.

После всего, что с ним произошло за последнее время, этот город стал казаться ему чем-то вроде откровения, хотя при жизни он видел здесь признаки осквернения. Люди любят притворяться, и Северин хорошо знал это, в том числе благодаря отцу, который такой привычки не имел. Многие притворялись, что живут ради хлеба, власти, любви, заработка или своих детей. Кто-то делал вид, что живёт лишь ради молитв и служения Бездне. Город Мёртвого Колокола существовал ради одной-единственной истины этого мира, нарушить которую простолюдинам и не снилось: ради Смерти.

Когда солнце стало подниматься над горизонтом, Северин накинул плотный капюшон плаща Волчьего Траура на голову и спрятал лицо в тени. Так он и добрался до ворот города, на которых висела табличка, гласящая:

"Всякая смерть будет очищена!

Всякое имя будет занесено в анналы истории до того, как носитель его будет уничтожен!"

Северин провёл языком по клыкам:

— Как заботливо…

Не в его интересах было ввязываться в кровавый бой под солнцем, поэтому стражу он не трогал. Люди входили в город целыми потоками. Среди них были родственники осуждённых, купцы и продавцы расходных материалов, вроде верёвок для виселиц. Жрецы, писцы, плакальщицы, могильщики. Были и наёмные свидетели "справедливых" казней. Им платили за то, чтобы они выслушали приговор, кивнули головой и посмотрели, как человека убивают, если у того не было родственников и близких. Среди них князь и растворился в толпе, спрятав лицо в тени капюшона. Стражи заметили его бледность, но бледность здесь была слишком частым явлением, чтобы уделять ей лишнее внимание.

Когда ветер не приносил из глубин города запах гнили, на её ближайших к воротам улицах пахло в основном воском ритуальных свечей. В местных лавках продавали погребальные ленты, дешёвые амулеты Бездны, которые сможет позволить себе даже нищий. Продавались и волосы в маленьких стеклянных капсулах. Северин попытался понять, для чего они нужны, если не для ведьминского ремесла, но так ничего не смог придумать. У лавки, заполненной бумажными листами, стоял старик и выкрикивал:

— Последние слова! Свежие последние слова! Слова приговорённых этим утром! Предатели, убийцы, ведьмы, должники! Последние слова любых видов вы найдёте только у нас! Переписанные красивым почерком, заверенные храмовой печатью! Две медных за письмо! Пять — за окровавленный оригинал!

Чудное ремесло завлекло Северина и он решил подойти к лавке. На деревянной доске лежали прижатые гирькой листы — чтобы ветер не разнёс. Неровными строками на них были написаны самые разные слова: "матери моей", "жене, если примет и простит", "сыну, когда тот вырастет". Были и совсем безнадёжные, вроде "писать некому, но пусть будет".

Старик-лавочник увидел интерес Северина и улыбнулся беззубым ртом:

— Сегодня будет большой звон! Хороший день для покупки, так сказать, на память!

— Хороший? — удивился Северин.

— Конечно! Вы, наверное, первый раз здесь. Большой звон редко услышишь. В такой день упокоится много душ! Мы рады, ведь Бездна это покой. Город спокоен. Все в плюсе, так сказать.

Северин взял один лист и прочёл короткую исповедь:

"Я не крал тот хлеб, но если мальчик, который съел его и показал на меня пальцем, выживет, значит я умер не зря".

Князь положил письмо назад.

— Ты торгуешь чужими страданиями. Каково тебе?

— Страдания, не страдания, эту бумагу всё равно сожгут. Кому какое дело? Это ведь преступники. Или будешь рассказывать мне, что все они невиновны? А у меня детишки, как и у всех. И как у всех, эти детишки хотят кушать.

Северин слышал как бьётся его сердце — ровно, привычно. Так бьётся сердце у тех людей, которые давно смирились с грязью своей души и теперь каждый плохой поступок для них — просто рутина.

Он оставил старика с его исповедями в покое и отправился дальше. На следующей улице стояли дома плакальщиц. Двери их жилищ были окрашены в черный, а занавески окон — в белый. Многие из них сидели у окна, ожидая нанимателей. Они продавали свою скорбь так же, как шлюхи продавали свои тела. Молоды и старые, красивые и беззубые, с причудливо выбритыми висками и с нарисованными слезами под глазами. Многим из них приходилось рисовать слёзы. Дело было в том, что только молодые плакальщицы могли плакать по-настоящему. Их готовили за пределами Мёртвого Колокола, и готовили на искренности и сочувствии к чужому горю, но… когда они попадали сюда, их чувства довольно быстро притуплялись на фоне того, скольких мертвецов каждый день им приходилось оплакивать. Поэтому они рисовали слёзы, обводили угольками глаза так, будто обводка растеклась под глазами и шли на всякие иные хитрости.

Северин остановился у открытой двери. Внутри девочка, едва подготовленная плакальщица, перенимала опыт старой плакальщицы. Ей было едва ли шестнадцать. Наставница била палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

— Не так! — вопила она прямо в лицо девочке, — У тебя козёл умер или кормилец?! Это огромная разница, тупая ты ослица! За оплакивание кормильцев платят втрое дороже, поймы это! Включи уже голову!

Девочка стала рыдать усерднее. Северину показалось, что урок наставницы был усвоен хорошо.

Когда ищешь причину безумия, достаточно нащупать трещину, через которую видна боль безумца, сделавшая его таким. Но этот город не был безумным. Это раздражало Северина больше всего — здесь всё было устроено разумно и очень правильно.

Наконец Северин добрался до центральной площади, где и располагался Мёртвый Колокол — сооружение, именем которого был назван этот чудесный город. В детстве Дорн представлял его колоколом на вершине могучей башни, но по итогу никакой башни не оказалось. Колокол висел под каменной аркой, похожей на исполинские крепостные ворота. Под ним назодился широкий круглый помост, выложенный белым камнем. Камень был вытерт до блеска тысячами ног и коленей. Над помостом висела тяжёлая железная балка с крюками, блоками и цепями. По краям этой площади стояли столы палачей, чаши жрецов и прочий хлам.

Колокол был огромен. Его отлили из черного металла. Мастера покрыли металл особым образом, благодаря которому инструмент получил подобие мраморного окраса — в его черноте виднелись белые прожилки. При этом покрытие не сказалось на акустических свойствах. По нижнему краю колокола были выбиты слова:

"Звон Мёртвого Колокола открывает Дверь. За дверью — путь к Милости. Милость есть конец всех страданий".

Северин долго стоял, глядя на эти слова. В конце концов он не выдержал и тихо рассмеялся. Один из проходивших мимо жрецов обернулся и с негодованием в голосе спросил:

— Милость Белой Бездны вызывает в вашей душе смех, господин?

Северин повернул к нему лицо так, чтобы капюшон закрывал его глаза.

— Мне смешно от того, что вы называете прожорливую пасть хтонической твари дверью к милости, жрец, — спокойно ответил он.

Жрец шарахнулся назад, закрыв приоткрывшийся от удивления рот своей ладонью, но очень быстро пришёл в себя и с ещё большим негодованием заявил высоким, тонким голосом:

— Придержи язык, путник! В этом городе казнят и за меньшее!

— Тогда ты уже давно должен быть мёртв, — тихо прошептал Северин, отворачиваясь.

Жрец хотел переспросить, что сказал его собеседник, но на дальней стороне площади служители Бездны стали бить в малые колокольцы. Люди зашевелились — лавки начали закрываться, плакальщицы вышли из своих домов стройными линиями, а стража оттесняла толпу к каменным ограждениям. Писцы заняли места за своими длинными столами и разложили чернильницы.

Белая Бездна готовилась к завтраку. Северин почти чувствовал это всем своим нутром.

Вывели первую колонну осуждённых. Их было слишком много для обычной казни. Преступники, носящие на своём лице клеймо, должники в серых рубахах. Были и больные, которых вели под руки. Нищие, собранные у городских канав. Северин приметил троих мужчин в поранной дворянской одежде, это были политические пленники. Их гордая осанка была сломлена обстоятельствами. Женщины с выбритыми головами, старики на носилках, которых солдатня тащила так же бережно, как таскают мешки с зерном.

Над площадью поднялся низкий голос главного жреца. Он говорил нараспев, так мелодично и красиво, что даже Северин заметил это. Человек, занимающий подобную должность, обязан обладать огромной харизмой, иначе скорбь возьмёт верх над счастьем.

— Сегодня Белая Бездна примет тех, кого не принял этот мир, — начал он трагично, с сочувствием к тем, о ком он говорил, — Грешные и бесполезные. Опасные!.. и больные. Отринутые и виновные! Там, внизу, всего того, из-за чего вы претерпеваете эти лишения, не будет! Ни долгов, ни измен, ни голода — внизу этого нет! Внизу вас ждёт покой…

Толпа ответила:

— Милость есть конец всех страданий.

От отвращения Северина даже передёрнуло. Стойкое желание устроить резню прямо здесь, в толпе, становилось непреодолимым.

Первого приговорённого заставили встать на колени. Писец зачитал имя, назвал причину казни, описал имущество и пригласил плакальщицу и оплатившего её услуги родственника. Палач сделал работу быстро — плакальщица зарыдала как по команде. Даже дрессированные собаки не выполняют команды так четко и быстро. Палач оттолкнул тело своим сапогом и оно упало в сторону. Кровь потекла по белому камню в узкий желоб. Никто кроме Северина не видел душу, бледной тенью поднявшуюся из тела. Она задержалась над лицом мертвого, будто казнённый ещё не понял, что с ним произошло, а потом, не в силах сопротивляться зову Бездны, ушла под землю.

Северин протолкнулся через толпу к самому краю площади, к месту, где край белого камня был у самых ног толпы. Люди в толпе шикали на него, решив, что он нарушает порядок. Он не слушал — душа уходила сквозь камень и он хотел успеть. Достигнув края плиты, Северин разрезал свою ладонь ногтем и капнул кровь на белую плиту у края площади.

Кровь упала вниз густой, черной каплей. Нить дрогнула и Северин протянул к ней руку.

— Нет, — сказал он про себя, — Не уходи.

Душа замерла, но всего лишь на одно короткое мгновение. В этом мгновении Северин разглядел лицо осуждённого таким, каким его помнила душа: молодой мужчина, смеющийся у реки, ребёнок на плечах, внезапная тюрьма и страх перед звоном чёрного колокола. Севери сжал кулак, кровь на плите задымилась. Нить попыталась обвиться вокруг его запястья, но снизу тут же пришёл настойчивый зов. Белая Бездна потянула душу к себе спокойно и настойчиво. Зов этот был непреодолим, поэтому душа прошла сквозь пальцы князя и скрылась под мостовой.

Тварь довольно вдохнула. Кровь в жилах вампира кипела от ярости. Начались массовые казни. Первый десяток, второй, третий — души каждый раз ускользали от Северина, стремясь к Бездне. Он знал, что происходит это не по их собственной воле.

Палачи махали топорами и мечами, кровь лилась плотным ручьём. Писцы едва успевали записывать озвученное, плакальщицы рыдали гулким хором. Толпа молилась, лавочники потирали руки, ожидая сегодня хорошую торговлю.

Одолеваемый собственным бессилием, князь ушел в тень, отбрасываемую колоколом и аркой. Его кровь дала силу выламывать кованные двери, потрошить храмовников и даже возвращать с того света преданных слуг, но здесь, на белом камне Мёртвого Колокола, он был бессилен удержать добычу.

Нарушитель Цикла, вот что было ему нужно. Князь пришёл в себя и вспомнил, что именно за ним он явился в этот город. По словам ведьмы, он покоится где-то здесь, на дне ямы.

Главный жрец поднял руки.

— Да зазвучит Мёртвый Колокол!

Толпа рухнула на колени. Северин и несколько фанатиков, впавших в экстаз, остались стоять. На помост вывели последнюю группу, состоящую из десятков людей. Их поставили полукругом под колоколом. Палачи встали наизготовку, писцы приготовили новые листы, а плакальщицы начали издавать скорбный, протяжный хоровой стон, от которого у присутствующих на руках поднимались волосы.

Северин почувствовал, как приоткрывается пасть голодной Бездны. Палачи ударили одновременно, души поднялись единым сияющим вихрем, как будто дождь пошёл наоборот, от земли к небу. Несколько мгновений город был полон света. Людям этот свет был недоступен, но Северин видел его. Люди же зажигали белые фонари, ослепляющие присутствующих своим светом. Волчий Траур защитил Северина, но мысль о том, что кто-то из церкви видел то же самое, что видел он, накрепко засела в его голове, ведь чтобы мимикрировать под чудо, нужно сперва лицезреть его.

Ударил Мёртвый Колокол. Звук был таким низким, что чувствовался костями. Камни задрожали, железо отвечало тонким звоном. Птицы сорвались с крыш и полетели к небу, а люди заплакали от восторга.

Но Северин не слышал звон, для него Колокол звучал как голос изголодавшегося древнего существа, которое гулким шепотом обратилось к нему:

— Неотданный, неотданный, неотданный… Вернись ко мне, вернись в колесо душ.

Северин оцепенел. Никто, кроме него не слышал этого голоса. Затем колокол ударил во второй раз и души рванулись вниз.

— Неотданный князь крови…

Северин опустил глаза вниз, отвечая:

— Слышишь меня? Я — причина твоей гибели.

Белые нити исчезли. Сотни мертвых тел лежали на помосте. Живые плакали от облегчения, испытывая религиозный экстаз. Главный жрец поднял чашу к Колоколу.

В этот момент Северин ощутил зов Нарушителя Цикла. Да, он был там, именно там, на дне жертвенной ямы. На такой глубине, до которой никогда не доберутся молитвы жителей этого города. Нарушитель Цикла каким-то образом понял, что за ним пришли и отозвался.

Там, в глубине, под городом Мёртвого Колокола, растянулась чёрная бездна, заваленная останками человеческих тел. Словно другая, изнаночная сторона этого безумного культа Белой Бездны, яма служила свидетельством его безумия. Однако, свидетельство это было скрыто от лишних глаз.