Обоз с останками представителей рода Дорнов вышел из Дорнхольда задолго до рассвета и задолго до того как Северин вошёл в крепость, чтобы вернуть её себе. Исходя из воспоминаний человека, кровь которого Северин выпил в склепе Дорнов, обоз состоял из пяти крытых повозок. Само собой разумеется, караван этот сопровождала храмовая стража. Не меньше двух десятков стражников разного возраста, значит, и опыта тоже, трое жрецов Белой Бездны и один странный персонаж. Таких Северин ещё не встречал: на голову выше всех остальных, на голове серый капюшон и мощный, тяжелый двуручный меч, лезвия которого покрыты серебром. Северину казался забавным тот факт, что этот могучий боец должен был охранять обоз, а не Альрика с его духовником.

Весь день его прошёл в главном зале, среди теней прошлого, лезущих в голову в виде воспоминаний. Он старался припоминать сказки, которые ему рассказывали в детстве. Ближе к вечеру к нему пришли некоторые из юношей. Очевидно, они ждали проповедей, но Северин отринул их просьбу, заявив, что лучшая проповедь — великое деяние против Белой Бездны, и пусть оно будет жестоким, но точно должно быть великим. Юноши удалились, напоследок испросив позволения обитать в крепости, так как в часовне не было пригодного для ночлега места. Северин позволил им занять небольшое крыло, которое ранее использовали для таких же как они детишек — пажей, оруженосцев, отданных на воспитание отпрысков и прочих недорослей.

Когда солнце село и последний луч света скрылся за горизонтом, Северин отправился во внутренний двор. Он заметил огни в выбитых окнах там, где расположились дети. Он ещё не знал, что конкретно будет делать с ними, но перспектива создать собственный культ радовала чёрную пустоту в его груди, где когда-то было сердце.

Князь подошёл к воротам, за которым в петлях качались повешенные слуги. Ветер теребил их одежду, верёвки скрипели, а таблички то и дело били по рёбрам. Он оглянулся, изучая результат вчерашней бойни: трупы, ошмётки плоти, куски тел лежали по всюду. Кровь засохла и въелась в камень. Если не ухаживать за крепостью, она очень скоро превратится в грязные, заросшие развалины. Ему нужны были слуги — слуги, упорные в своём труде и, желательно, никогда не устающие. Ещё днем, когда он думал об этом, в его сознании мелькала странная мысль, нет, даже не мысль, а инстинктивное знание: он может взывать к мертвым. Теперь он решил проверить это на деле.

Северин снял перчатки и разрезал свою ладонь острым когтем. Густая кровь полилась на вымощенную камнем мостовую крепости.

— Ваша клятва не забыта! — воскликнул он, поднимая окровавленную длань вверх, к тусклой луне, — Вы отдали свои жизни за Дорнхольд, как и я! Я вернулся после смерти, чтобы продолжить защищать свой род, вернётесь и вы!

Один из висельников зашевелил пальцами. Они заскрипели так же, как когда скрипел палец Северина там, в далёком склепе, под каменной плитой. Мёртвая голова с переломанной шеей медленно повернулась к нему, моргая высохшими веками. Опустошенные воронами глазницы смотрели в саму суть Дорна, ожидая дальнейших приказов.

Старый Брам сорвался с петли первым. Он упал на колени, попытался подняться, но не сразу смог вспомнить как сгибаются его мёртвые суставы. Потом он всё-таки встал и криво поклонился Северину.

— Милорд, — прошипел он голосом, который князь не смог узнать — видимо, таковы были последствия воскрешения.

Мёртвые служители Дорнхольда восставали из мёртвых. Пронзённые пиками, повешенные, сгоревшие в пожаре — все они лезли изо всех щелей крепости и направлялись в главный двор. Восставали даже некоторые из тех, кто носил герб Белой Бездны — предатели, переметнувшиеся на сторону врага, но не избежавшие посмертной повинности Дорнхольда. А вот служители из числа храмовников восставать не торопились. Князь понял, что его тёмное искусство касается лишь тех, кто когда-то присягнул на службу дому Дорнов.

— Наша крепость в плачевном состоянии. Приведите её в порядок. Выставите дозорных на ворота, восстановите караул. Делайте то, что умеете лучше всего. И да, — он вдруг вспомнил про Альрика и детей, — Не трогайте живых. Выполнять!

Мертвые, до того облепившие его со всех сторон, двинулись кто куда. Мертвые стражники поднимали первое попавшееся оружие и торопились как могли к воротам и на стены. Прислуга поплелась в крепость. И, если ситуация позволяет так выразиться, крепость ожила.

Теперь настало время вернуть покинуть крепость и нагнать обоз, пока Белая Бездна не уничтожила останки Дорнов. Северин пожалел, что в конюшнях не осталось боевых коней и ему придётся мчаться за караваном на своих ногах. Он посмотрел на небо, надеясь обнаружить там тучи. Небо было чистым. Тогда он накинул капюшон тяжелого плаща на голову, застегнул его поплотнее и, ещё раз оглядев двор Дорнхольда, отправился в погоню.

Погребённый князь достиг леса. Тени деревьев сокрыли его в тени — он плыл между ними, не касаясь земли. Он давно понял: если не сопротивляться тени, она сама принимала его, изменяла его облик. Он не растворялся полностью, словно дым, нет, он сохранял некоторые очертания своего тела, но мог передвигаться очень, очень быстро. Главное, чтобы тени были как можно более глубокими. Он буквально сливался с ними и вряд ли живой человек смог бы его разглядеть меж тёмных ветвей, листвы и стволов деревьев этого леса.

Дорога через лес была тяжелой, поэтому повозки шли медленно. Людям постоянно приходилось вытаскивать колёса телег из глубоких ям, а кони часто спотыкались о корни и камни. Это была старая княжеская дорога, по которой Северин мог бы проехать даже с закрытыми глазами. Он с детства знал все эти ухабы, колеи и каждое местечко на пути, где весной вода подмывала дождями глину. Его отец любил говорить, что Дорнхольд удерживается не только стенами, но и такими вот дорогами, которые для чужаков становятся настоящим испытанием.

В конце концов, к середине ночи, Дорн догнал обоз — тот остановился на склоне у оврага. Им предстояла переправа через мост, под которым шумел бурный ручей, и они решили разбить ночлег здесь, чтобы запастись силами для этого. Мост хоть и выглядел старым, но был крепким. Внешность его была обманчива и это выиграло Дорну время: служители Бездны не рискнули идти через него, не передохнув перед этим как следует. Сейчас они уже собирались в путь, не желая надолго задерживаться во враждебном лесу.

Факелы на повозках светили ярко, выхватывая из темноты белые плащи, морды лошадей и колёса телег. В кузовах виднелись обмотанные цепями ящики. Ящики, переполненные имуществом Дорнов. Во второй по счету повозке разместились жрецы. Они развалились среди мягких тюков и перешептывались:

— Теперь в Дорнхольде тишина, — сказал один.

— Конечно, после такого-то очищения… — ответил второй.

Третий молчал, а сердце его билось иначе, чем у тех двоих. Северин опустился ниже, почти слился с корнями и протянул руку к сухой ветви над дорогой. Ветвь была мёртвой, но держалась на честном упрямстве дерева. Северин сжал её, и она треснула. Звук не был громким, но его было достаточно, чтобы встревожить лошадей, обладающих тонким чутьём. Двойка последней повозки встала на дыбы — возница выругался и натянул поводья. Факел в его руке качнулся. Все как один подняли головы вверх, придерживая то, что было на головах.

Северин ударил во второй раз и на этот раз ветвь с треском отделилась от дерева. Стража схватилась за оружие. Они встали в боевой порядок, чтобы защищать обоз, но ещё не знали, что ждёт их — разбойники или стая изголодавшихся волков. Ходили слухи, что волки в лесу Дорнов были в полтора, а то и в два раза крупнее обычных. Любой из Дорнов знал, что никакие это не слухи. Храмовники поднимали факелы повыше над головами, чтобы как можно сильнее рассеять окружающую их темноту.

Из темноты вырвался огромный кусок дерева с острым обломком сука на конце. Никто не успел среагировать — сухое дерево ударило одного из солдат прямо в шею. Солдат упал замертво, уронив факел в грязь под ногами.

Стражи закричали:

— Кругом! Щиты! Щиты поднять! — командовал старший.

Но Северин не нападал напрямую: он всякий раз уходил в тень, ломал ветви и метал их людей одну за другой, бросал их в лошадей и едва сдерживал свой нечеловеческий хохот.

И тут, из повозки с навесом спрыгнул тот самый громила, о котором он думал днём. Он поднял особый фонарь, распространяющий белый свет. Северину стало ясно, что пламя внутри имеет иной, нежели стихийный, характер. Либо стекло было сделано особым образом, либо природа света была магической. Свет окружил могучего воина болезненным холодным светом, так сильно напоминающим Северину Серебро.

— Охраняйте обоз! — крикнул палач-очиститель гулким, глубоким басом, — Это точно не волки и не человек, — добавил он, шагая в сторону леса, — Это нечто нечеловеческое. Для этого я здесь и есть.

Палач-очиститель закрепил белый фонарь над головой. На его спине располагалась занятная конструкция, которая крепилась к его поясу — это было знамя Белой Бездны, развевающееся за спиной, на вершине которого был специальный крюк, который позволял повесить фонарь точно над головой, чтобы освободить руки для боя и защитить воителя от мрака. Закинув двуручник на плечо, палач устремился в темноту, скрывшись среди деревьев.

Северин же появился недалеко за последней повозкой. Страж успел повернуть голову в его сторону, увидел бледное лицо, чёрные волосы, рассечённого волка Дорнов на груди и глаза, сияющие в темноте.

— Твою м…

Северин закрыл ему рот ладонью и сломал шею одним лёгким движением. Вампир не стал бросать тело на землю, так как заметил, что арбалетчик уже заметил его. Болт вошёл мертвому стражу в спину. Наконечник оказался посеребрённым, поэтому князь поспешил избавиться от тела и швырнул его в сторону стрелка. Тот кубарем скатился с повозки, на которой стоял, и улетел в овраг, в конце концов оказавшись в бурном водяном потоке.

Начался настоящий бой. Стражи бросились к задней повозке, но Северин встретил их в проходе между повозками посреди обоза. Кто-то попытался ткнуть его копьём — вампир схватился за древко и дёрнул его на себя, это уже стало одним из его излюбленных приемов. Солдат ударился о повозку довольно сильно, но это лишь опрокинуло его на землю. Со вторым он поступил точно так же. Третий гуманного обращения не удостоился, и пока первые два поднимались на ноги, он лишился своей крови.

Кровь была горячей, солдатской. Она загустела от креплёного вина и страха. Пришёл мимолётный образ: этот человек помогал грузить корзины с костями и смеялся над тем, как череп старой княгини выпал из тряпья и покатился по полу усыпальницы. густой от вина и страха. Вместе с ней пришёл образ: этот человек помогал грузить корзины с костями. Смеялся, когда череп старой княгини выпал из тряпья и покатился по полу усыпальницы.

Палач, осознавший, что его обвели вокруг пальца, уже выскочил на дорогу. Белый свет его фонаря выжег тени вокруг обозов. Несколько стражей устремились к нему, но он лишь повторил свой приказ:

— Охраняйте обоз! Я сам разберусь.

— Пёс Помойной Ямы, ты правда веришь, что тебе поможет твоя сила? — ответил Северин из темноты.

— Покажись, проклятый! — рычал палач, покачивая поднятым мечом.

Северин погасил последний факел на обозе. Теперь осталась только лампа над головой палача. Князь вошёл в темноту, не задетую огнём фонаря, и, растворяясь в чёрных промежутках между повозками, появлялся из ниоткуда, через мгновение впиваясь в шеи стражей, бросал их в овраг, резал глотки лошадям и хохоча как безумный. Храмовники боялись каждого шороха, каждой тени — и это сыграло с ними злую шутку. В конце концов они прирезали одного из жрецов, впопыхах вылетевшего из-под телеги. Палач-очиститель метался в ярости от одной повозки к другой, пытаясь поймать князя, а тот лишь хотел, чтобы им двоим никто не помешал.

Северин вышел из тени низко, почти стелясь над землёй как утренний туман. Тяжелый, с широким лезвием клинок палача ударил туда, где он был мгновение назад. Северин оказался на дереве, материализовавшись под густой кроной. Он оттолкнулся от тяжелой ветви и прыгнул на палача. Белое стекло фонаря вспыхнуло, обжигая кожу словно серебро, но Северин уже впился когтями в плечи неповоротливого очистителя и рванул клыками его плоть, чтобы попросту причинить ему как можно боли и заставить истекать кровью. Палач качнулся, но удержался на ногах. Он был слишком тяжел, чтобы упасть, словно голем, выкованный из мяса. Он вонзил меч в землю и попробовал сорвать Дорна со спины, но его собственная сила стала для него помехой: широкие плечи и тяжёлые руки не позволили ему дотянуться до врага. Северин сломал древко знамени, на вершине которого висел фонарь и метнул его подальше в лес. Сам он тут же растворился, предварительно исполосовав здоровяку спину своими бритвенно острыми когтями. Палач, изрядно запыхавшийся, снова схватился за меч и стал им размахивать безо всякой причины. Способность Северина растворяться в темноте застала его врасплох: он думал, что противник может быть где угодно и, в сущности, был прав.

В конце концов, когда палач-очиститель окончательно вымотался, Северин закончил игру. Из темноты прилетело первое копьё и впилось палачу под рёбра. Второе пробило бедро. Третье ударило в грудь и вышло с другой стороны. Палач рухнул на колени, запрокинул голову и так и остался. Он стал похож на гротескную статую.

На поле боя стало тихо, но некоторые сердца ещё бились. Князь вспомнил о жрецах, переговаривавшихся в повозке.

— И почему же вы не вступили в бой вместе со своими храмовниками, трусливые крысы? Ах! — театрально ахнул он, — Вы что, не верите в собственные молитвы?!

Жрецы попытались уйти тихо и уже приближались ко второй повозке. Дрожащими руками они держали перед собой серебряные чаши с пеплом. Но был и ещё один, Северин упустил его из виду сперва. Убийца вышел к нему из мрака, оказавшись ровно лицом к лицу. Жрец был старый, но не дряхлый. Лицо сухое, нос острый, губы тонкие. На его рясе не было следов старой крови — только серая пыль у рукавов. Он не был ни палачом, ни солдатом.

— Северин Дорн, — сказал старик.

— О, ты знаешь моё имя. Я польщён. Почему не остались погостить в Дорнхольде?

— Не время для шуток, молодой князь. Ты был лишён имени и так было нужно! Зачем ты вернулся?! Неужели у тебя не хватило воли исправить это недоразумение природы?

Северин улыбнулся.

— Вся ваша религия, весь ваш институт — вот что на самом деле недоразумение.

Но старик не отступил.

— Ты не ведаешь, что творишь!..

— О, эту фразу можно было бы смело приписать каждому из вас, так в чём же проблема?

— Кровь твоих предков служила печатью. Пограничная марка, охрана рубежей — всё это лишь ширма, они не были королями и героями. Их кровь и твоя кровь — это печать! Не в прямом смысле, конечно нет, но по сути своей так и было. Она закрывала проход, через который мёртвые могли вернуться на землю, а следом за ними…

— Белый опарыш из Помойной Ямы?! — Северин захохотал.

Старик впервые дрогнул, осознав, что Северин всё знает.

— Белая Бездна даёт покой душам, — сказал он. — Конец страданиям и конец одиночеству для тех, чья душа не упокоилась вместе с телом.

— Вы просто уничтожаете людей и саму память о них, — прошептал Северин, играясь с длинными седыми волосами жреца.

— Личность — это всего лишь болезнь, присущая живой плоти.

— Как удобно философствовать, находясь по ту сторону власти, старик. Вы убиваете людей, сжигаете их дома, крадёте погребённые останки, чтобы потом объяснить, что вся память о них как будто бы и не нужна, ведь память — часть личности, а личность — болезнь плоти? Меня от вас воротит.

Старик поднял чашу, внутри которой покоился пепел, перемешанный с серебряной пылью.

— Не смей трогать меня, умертвие. Я пытался убедить тебя, но вижу, твои уши и глаза закрыты.

Северин посмотрел на чашу.

— Чьи это останки?

— Очищенные останки младшей ветви. Кости твоих предков будут очищены в главном храме Бездны и ты этому не помешаешь!

Северин схватил старика за горло, но тот успел плеснуть пепел ему в лицо. Боль охватила его рассудок, она была жгучей и острой. Белый пепел въелся в кожу, в глаза и губы. Северин отшатнулся и зашипел, чувствуя, как кожа на щеке расползается, разъедаемая серебром. Старик начал было читать молитву, но Северин пробил ему ребра голой рукой, сжав старческое сердце в кулаке. Момент — и оно лопнуло. Старик беззвучно захлопал ртом, как рыба, пытаясь напоследок вымолить благословение у Бездны.

— Попросишь прощения при встрече со своим Богом, — утешил его Северин.

Он пил его кровь дольше обычного. Старик оказался крепким и живучим. В его памяти Северин увидел старых Дорнов на скале. Дорнхольд ещё не был возведён — откуда у старика такие образы. Что это — отпечатавшиеся в памяти легенды? Дорны стояли с разрезанными ладонями вокруг чёрного камня, под которым ощущалось тяжелое движение. Их ритуал доставлял явное мучение Белой Бездне, лишая её способности поглощать души и расти, напитываясь мощью.

Потом он увидел Варенция у стола. Его сухой палец шуршал поверх списка. Там значилось его имя — Северин Дорн, Старшая Кровь. Приговорить к казни с последующим лишением наследия и прерыванием старшей ветви рода. Рядом — канцлер Тир.

— Если старшая кровь вернётся, — спрашивал Варенций, — камень Дорнхольда станет опасен?

— Дорнхольд всегда был опасен, — спокойно отвечал канцлер, — просто до сих пор он спал, нам удалось усыпить их кровь.

Северин открыл глаза. Тело висело в его руках пустое, лицо стало серым. Нить души его ушла в землю. Он бросил тело к колесу и подошёл к клетке. Полотно с разомкнутым кругом покрывало груз, но князь сорвал его одним движением. Внутри были корзины с приколотыми пергаментами: Роган Дорн, Эльсбет Дорн, Хальвард Дорн. Мирена из старшей линии, Рудольф Кривой, Бертран Слепой… Князья, княгини и их дети. Даже бастарды — все, чьё имя хоть как-то было связано с Дорнами. У дальней стены повозки стоял отдельный ларец из железа. Внутри на серой ткани лежал старый череп с трещиной от виска до челюсти. В лобовую часть был вбит железный штифт. Вокруг него кость потемнела. На сундуке было написано:

"Старшая печать. Не вскрывать вне столичного круга Храма Белой Бездны"

Имени на табличке не было. Северин взял череп в руки. Как только это случилось, перед глазами его исчез обоз, исчезла ночь и сама дорога, на которой он стоял. Теперь он находится в совершенно другом месте — где-то под землёй. Перед ним был тот же череп, но ещё с плотью, глазами и седыми волосами. Это был старый князь Дорн, один из первых, а может и самый первый, и он стоял на коленях у разлома. Жрецы в белом окружали его, но на них не было знака Бездны. На их лицах были улыбки.

— Твоя кровь закроет эту дверь, — сказал один.

Старый Дорн рассмеялся:

— Кровь Дорнов нужна не для этого.

Ему вбили железный штифт в лоб ещё живому. Северин вновь оказался там, у обоза. Видение было коротким и ярким, но содержание его было понятным не до самого конца. Череп всё ещё лежал в его ладони.

Наконец всё стихло. Ночь отзывалась привычными звуками. Северин выбросил из повозки всё лишнее и, отвязав мертвых коней, собственными силами оттащил повозку в сторону. Остальную часть обоза, вместе с трупами, он предал огню. Бросаться в погоню за выжившими жрецами у него не было времени — нужно было успеть спрятать повозку в лесу и вернуться за ней следующей ночью.