Замок Дорнхольд, стоявший на чёрной от дождя скале, зиял выбитыми окнами. Ореолы сажи окружали окна и двери, балконы и бойницы. Он выгорел почти дотла — остался только камень. На фоне всей этой мрачной картины возвышалось белое знамя церкви. Оно трепалось на холодном ночном ветру и было таким чистым, что в таком контрасте это выглядело мерзко. Особенно мерзко, если тебе известна природа Белой Бездны.

Северин остановился на краю леса, там, где лунный свет не мог дотронуться до его серой кожи, и долго смотрел. Это место ещё недавно звалось его домом. Это "недавно" было таким далёким, оно было из совершенно другой жизни. Там, где теперь болтались висельники из числа тех, кто остался верен долгу до конца, раньше были гобелены с гербами, украшавшие крепостную стену. На часовне, колокольня которой возвышалась над крепостной стеной, были едва заметны следы сбитого молотами герба рода Дорнов. Ублюдкам пришлось постараться, ведь герб вырезали глубоко.

Приблизившись к вратам, Северин узнал одного из повешенных. Это Брам — конюх, хромавший на одну ногу. По этой-то ноге он его и узнал. Рядом висела кухарка Марта в своей косынке, съехавшей на мертвое лицо. Мальчишка псаря, имя которого он вспомнил с трудом — его звали Терен. Однажды он уронил ведро в колодец и неделю прятался от управляющего по коридорам и подвалам замка. Мальчишка стремился повзрослеть и теперь достиг своего: он оказался в одном ряду со всеми остальными. На груди у каждого висела табличка с надписью "Пособник Изменника".

Ветер раскачивал посиневшие тела, заставляя петли скрипеть. Северин стоял неподвижно. Он хотел бы ощущать скорбь, но скорбь была человеческим чувством. Для неё требовалось тёплое тело и живое сердце. В груди Северина сердца не было. Только чёрная пустота. Он смотрел на них, верных до последнего, и жалел лишь о том, что их души достались Бездне, а не ему.

Во внутреннем дворе, сразу за воротами, стояли храмовые стражи. Северин услышал их издалека. Их было всего шестеро, они пили горячее вино у костра, прикрытого от ветра стеной щитов. Окруженные трупами почтенных людей, они веселились и смеялись, запрокидывая головы. Да уж, воистину, чья же природа способна так ловко притворяться доброй, творя при этом ужасные вещи, как не людская? Один из них работал ножом, счищая с пряжки старый знак Дорнов. Видимо, снял с одного из трупов. Ещё один мочился поодаль на памятный камень с выбитым на нем родовым девизом.

Северин, не прячась в тенях, вошёл в родную крепость через главные врата, держа цепь от крюка двумя руками так, что сами крюки свисали с его ладони на цепи, чуть не доставая до пола.

Стражники не сразу заметили его. Первый из них сперва просто заметил движение, прищурился пьяными глазами и приподнялся с бочки, на которой сидел:

— Эй! Кто там?! Кто идёт?!

Он был всё ещё в погребальной ткани — грязной, рваной и бурой от крови, своей и чужой. Ноги его были босыми, слипшиеся грязные волосы липли к лицу, на котором засохла кровь.

Стражи поднялись со своих мест.

— Стоять! — стали кричать они.

Северин подошёл ещё ближе. Тот, что держал пряжку, присмотрелся как следует и заметил у гостя почерневшую рану на горе. Потом он глянул на его лицо, затем снова на рану…

Вино пролилось у него из кружки.

— Невозможно, — сказал он, раскрыв рот.

Северин улыбнулся черным ртом. Храмовники, поборов оторопь, потянулись к оружию, но их движения были слишком медленными, чтобы побороть вампира. Пока они тянули мечи из ножен, Северин уже начал свой танец. Около первого храмовника он оказался так быстро, что тот едва ли успел бы моргнуть. Бедолага так и упал на месте, держась за ножны даже после того как Северин вырвал позвоночник из его шеи. Когда второй бросился на него, он схватил его за лицо и оттолкнул назад. Храмовник не удержал равновесие и упал прямо в костёр. Белая накидка, которую церковники носили поверх брони, вспыхнула так, будто была промаслена. Поднялся леденящий душу вопль, приправленный запахом горелой человеческой плоти.

Третий успел ударить серебряным ножом — лезвие вошло прямо под рёбра. Боль вспыхнула, Северин зарычал и вцепился стражу в запястье. Оно сломалось как сухая ветвь в руках ребёнка. Скованный болью, страж стал неподвижен. Не теряя момент, князь впился ему в шею. Горячая кровь тут же смыла боль. Из воспоминаний стража князь понял, что это именно он сбросил Марту с крепостной стены, накинув петлю на шею.

Одного Северин отбросил к воротам, сломав ему бедро. Пока остальные стояли, стараясь увеличить дистанцию между собой и чудовищем, князь раскрутил серебряные крючья, и с нечеловеческой силой метнуло их в голову одного из солдат. Стальное остриё пробило его лицевую пластину и вылезло через одну из пазух. Бедняга скончался на месте. Пока вампир вынимал оружие из черепа поверженного врага, один из оставшихся в живых храмовников добежал до медного колокола тревоги. Он успел дёрнуть язычок — звон разнесся в ночной тишине. Колокол ещё звенел, когда Северин пил кровь солдата, поднявшего тревогу. От его воспоминаний он отмахнулся как от назойливой мухи.

В окнах зажглись огни. Сердца людей, до того спокойно спящих, застучали в искусно слаженной симфонии страха и тревоги. Из караульни высыпали люди. Не все из них были храмовниками — были и наёмники, и даже бывшие солдаты князя, продавшиеся Белой Бездне с потрохами, лишь бы остаться в живых.

Северин скользнул к тому стражу, которому он сломал бедро, но оставил в живых. Он полз к воротам замка, явно пытаясь избежать печальной участи своих сослуживцев. За ним тянулся влажный след.

— Кто вешал моих людей, пёс? — прорычал он, наклонившись над испуганным воителем.

— Я… — он перевернулся на спину, закрываясь руками, — Не…

— Отвечай! — он надавил ногой ему на бедро.

Страж разразился истошным криком.

— Кто?

— Писец Лотар! Это был Лотар! — выдавил храмовник, задыхаясь, — Лотар составлял списки! Мы делали!.. Просто делали! Не убивай меня, прошу тебя! Дети…

Северин наклонился ниже.

— Где я могу найти его?

— Если он ещё в замке, ты найдешь его в большом зале… с людьми Альрика… прошу…

— Похож ли я на того, кого можно просить пощады?

Проклятый князь поднял раненного стража за грудки и выпил всю его кровь. Не отпуская его, он растворился в тени крепостной стены и материализовался внутри крепостного двора, среди трупов убитых им людей. В лунном свете кровь, разлитая на камне, становилась черной. Кровь, которой был испачкан он сам, тоже. Он поднял руки к ночному небу и издал потусторонний вопль. Люди Белой Бездны, к тому моменту занявшие оборонительные позиции на стенах и у входа в крепость смотрели на него во всей красе. Так было нужно, чтобы выжившие и сбежавшие, лишившиеся от страха своего рассудка, твердили своим сослуживцам и капитанам только одно: князь Дорн вернулся, мертвый князь восстал и вернулся, он придёт за нами, он убьёт нас всех!..

Первый отряд встретил вернувшегося дворянина у колодца. Четверо солдат с копьями, двое с арбалетами и один священник — с кадилом, из которого валил белый дым. Дым пах серебром, солью и сожжёнными костями, он резал Северину глаза и вызывал инстинктивный страх. Это ощущение Северину не нравилось, но радовало его: он всё ещё способен чувствовать хоть что-то.

— Именем всего святого! — крикнул жрец с кадилом, — Преклони колени, прими смерть!

Северин улыбнулся и решил поиграть: ему стало интересно, насколько сильна воля этого священника по сравнению с волей Оррена, который молил о пощаде, раздирая ладони в кровь, сдирая ногти с фаланг — всё, лишь бы сбежать. В несколько широких шагов князь разбежался, на ходу схватив древко копья, стоявшее у костра, в котором дожаривался один из храмовников, и метнул его прямо в сторону святого человека. Копьё взвыло, рассекая воздух, но вместо священника оно поразило храмовника, который встал между стальным наконечником и престарелой грудью наглеца. Копьё прошло насквозь, ноги храмовника подкосились, но упасть до конца он не смог — копьё вошло в камень так, что застряло. Тело повисло на древке, содрогаясь в танце предсмертных конвульсий, но жрец не дрогнул. Северин понял, что этот орешек будет покрепче того и хищно оскалился.

Арбалетчики взяли инициативу: несколько болтов настигли Северина — один вошёл в плечо, но сразу же вышел сзади, другой пробил бок. Боль от серебра разлилась обжигающим огнём по телу.

— Кто ещё хочет жить — бросайте свои позиции и бегите, именем древнего рода Дорнов! Я — Северин Дорн! Это моя земля и я приказываю вам! — издал вопль вампир, и голос его эхом раскатился по крепости.

Один из арбалетчиков побежал. Северин не тронул его, вместо этого он настиг человека у лестницы в один миг, повалил лицом на камень и впился в горло на глазах у остальных. Страх в глазах остальных стал почти осязаем.

Когда он поднялся, оставив тело на ступенях, белый дым продолжал стелиться по двору, но храмовник с кадилом пятился, шепча молитвы. Все воители, что окружали его, сбежали. Северин подошёл к священнику и взялся за кадило голой рукой, позволив серебряной цепи прожечь ладонь. В следующее мгновение он ударил человека церкви по лицу горящей чашей.

После этого в рядах врага воцарился настоящий хаос. Одни пытались сражаться, другие бросились к конюшням, чтобы сбежать, третьи заперлись в часовне, всё ещё полагаясь на священников как на спасителей. Северин убивал всех, до кого мог добраться. Правда, несколько раз он намеренно останавливался перед решающим ударом, позволяя кому-то передумать и убежать. Он хотел распространить о своём возрождении как можно больше слухов — одни скажут, что он безжалостное чудовище, другие сообщат, что он пощадил их в этой кровавой бойне. Посеять семя сомнений — вот, что ему было нужно. Люди заговорят о том, что проклятый за измену князь вернулся, а это значит, что не все ритуалы Белой Бездны работают. Значит, и они слабы. Значит, можно выбирать иной путь.

Закончив с расправой и напившись вдоволь, он поднялся в большой зал через боковую лестницу, где когда-то, ещё мальчишкой, прятался от наставника по фехтованию в тайной нише.

Каменные стены его фамильного дворца почернели от копоти. Родовые гобелены были сорваны и сожжены. На месте длинного стола в обеденной зале стояли ящики с храмовыми печатями, описями имущества, тюки с конфискованным серебром и золотом и ларцы с документами. На полу валялись обломки треснувших рам. Портреты Дорнов сожгли прямо в очаге, но некоторые лица ещё не догорели. Северин подошёл к очагу, заметив портрет своей матери. От поражающегося когда-то его воображение портрета остался только изгиб шеи и кусок синего платья.

Лицо почти исчезло. Остался только изгиб шеи и кусок синего платья. Снова кто-то пытался забрать то, что принадлежало ему. Видимо, мистическая жажда поглощения всего каким-то образом передалась и служителям церкви.

Северин наконец добрался до большой залы. Там, у длинного стола, стояли трое человек. Это были писцы и наёмный капитан, который по непонятным князю причинам не вышел во внутренний двор, чтобы сражаться плечом к плечу со своими братьями по оружию. стояли трое. Перед ними лежали какие-то списки, печати, ножи для срезания родовых знаков с вещей и маленький молоток, которым разбивали перстни.

— Кто из вас Лотар? — спросил Северин.

— Милорд… — заскулил один из писарей.

Северин двинулся к нему, но капитан выхватил меч.

— Назад, умертвие! — рявкнул он.

Северин даже не посмотрел на него. Тогда капитан ударил его лезвием в плечо, явно метя в шею, но, к его несчастью, железный клинок не мог навредить проклятому князю так, как он вредит живому врагу. Успел ли понять это капитан или нет, теперь уже понять невозможно, ведь Северин одним резким движением сорвал ему лицо. Глаза бедолаги вывалились и остались болтаться на окровавленных нитях. Мужчина упал, скончавшись на месте.

Писцы попытались бежать: первого он поймал за воротник и ударил лицом о каменный край стола, а второго он прижал к стене. Тот, что скончался от удара об стол, перед смертью успел хрюкнуть: "Беги, Лотар!".

— Ты составлял списки? — спросил Северин, ткнув ногтем в лоб Лотара.

— Д-да, — кровь со лба начала затекать ему в глазницу, поэтому он часто моргал, — Н-н-но я не знал! Клянусь, я не причем! Приказ! Я выполнял приказ!

Лотар дрожал так сильно, что его зубы стучали.

— Конечно, милое дитя Бездны, ты выполнял приказ. Вы все тут выполняете приказ. Ну и как, нравится?

— Я не знал…

Северин взял его за руку и поднёс к свече. Пальцы писца были в чернилах. Под ногтем большого пальца застряла красная краска, которой он, вероятно, помечал тех, кого следовало казнить.

— Разве ты не знал, что Терен был ещё мальчишкой?

Лотар начал плакать — это страх заставил его. Страх за свою жизнь вскрыл правду Лотара и выдернул её наружу, прямо как нож вспарывает живот. Северин разрезал писцу щёку от угла рта до уха острым как бритва когтем и повернул его лицом к залу. Видимо, разум Лотара просчитал вероятности и понял, что смерть очень близка, поэтому мозг подал сигнал кишечнику писца опорожниться. Он рыдал, корчился от боли, дёргался и кричал, а Северин говорил спокойно и тихо, прямо ему на ухо. Едва сдерживаясь, чтобы не выпить его до последней капли.

— Ты выйдешь из Дорнхольда, Лотар. Расскажешь, что ты видел. Расскажешь, что погребённый князь вернулся, но пощадил тебя. Расскажешь Варенцию, что молитвы его священников не работают против меня. Потом ты будешь проповедовать на площадях, рассказывая об увиденном всем людям, которых встретишь. Ты станешь моим пророком.

— Н-н-н-но-но-но, меня казнят!.. — он зажмурил глаза.

— Ты этого заслуживаешь. А теперь — пшёл вон из моего замка! — Северин швырнул Лотара в сторону выхода.

— Я… расскажу, расскажу! — тараторил тот, поднимаясь на ноги и спотыкаясь раз за разом.

— И ещё, Лотар! — крикнул ему вдогонку князь, — я буду следить за тобой из темноты! Не подведи меня!

В большой зале стало тихо. Северин повел носом по ветру и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Во дворе крепости стало почти пусто. Видимо, бесстрашные воины Белой Бездны воспользовались его предложением и покинули крепость. И всё же, кое-где сердца ещё стучали, и стучали громко — на вершине сторожевой башни. Северин покинул зал и вышел на галерею, в конце которой была винтовая лестница. Она вела вверх, на плац, выбитый в скале.

Дорнхольд внизу горел маленькими очагами. Там, где люди, в панике покидавшие крепость, опрокинули светильники, метались тени. Несколько человек бежали к воротам — один из них тащил раненого. Двое бросили оружие и стояли на коленях у колодца, шепча молитвы. Северин улыбнулся — они потеряли рассудок. Начиная с того момента, как тогда, в склепе, Оррен потерял самообладание, наблюдая первый раз в своей жизни за чем-то, выходящим за рамки его понимания, Северин заметил в себе любопытную вещь: враги, которые в ходе противостояния с ним потеряли рассудок, расценивались как высшая победа его над их властью.

Если бы не люди на вершине башни, он бы спустился и выпил тех, кто вовремя не покинул Дорнхольд. Он был почти уверен, что там, наверху, в самом труднодоступном месте мог прятаться какой-нибудь высокопоставленный трус, которому пожаловали эту крепость после смерти предателя Северина. Вампир ликовал, предвкушая, как будет пить новую кровь, полную бесценных знаний о своих врагах.