Первую ночь пути Северин провёл в обличии тени. Он скользил в ночной темноте меж деревьев и кустов, передвигаясь быстрее любого всадника на тракте. По пути он наткнулся на разбойничью шайку — кровь их была сладка, как у любых негодяев. Перед самым рассветом он спустился в старую семейную гробницу, давно заброшенную. Когда-то она принадлежала забытому рыцарскому роду. Он закрыл вход изнутри и расположился среди пыльных саркофагов, слушая голоса внутри Нарушителя.

На вторую ночь он пересёк перепаву Нарда в закрытом фургоне. Люди Керна встретили его на закате у входа в усыпальницу, как и было оговорено. Его завалили мешками с солью. Королевские стражники усердно тыкали мешки железным прутом, но ничего не нашли, а сам князь обзавёлся новыми отверстиями в животе и голени.

Третий день он переждал в угольном погребе. На четвёртый — под заброшенной часовней. Ночами он питался теми, кого находил на дорогах, стараясь не трогать королевскую стражу и храмовников, чтобы не выдать себя. Жертв приходилось тщательно прятать в глубине леса.

На пятую ночь впереди показалась столица. Она сияла в темноте тем самым бледным светом, который источали фонари церкви. Над центральными кварталами висел этот бледный свет, похожий на отражение луны в тумане. Собор возвышался над крышами, окружённый башнями, колокольнями и белыми арками, заострёнными на вершине. Купол собора покрывали пластины из светлого металла, напоминающего бледное серебро, а на вершине стоял разомкнутый круг Белой Бездны, видимый за несколько миль.

Северин смотрел на город с холма так же, как когда-то разглядывал город Мёртвого Колокола. Под камнем билось слишком много сердец — десятки тысяч. Нарушитель Цикла задрожал в предвкушении:

— ЕЩЁ! — требовал он, — ВСЕХ!

— Нет, мой дорогой друг, не время, — спокойно ответил ему Северин, спустился с холма и вновь спрятался в фургоне людей Керна.

У ворот стояли усиленные караулы. Стража проверяла каждую телегу и каждую повозку. Каждый человек, обладающий неестественной бледностью, досматривался с особой дотошностью. Людей, носящих плащи с капюшонами, раздевали догола, выискивая чёрт знает что. На стенах всюду висели объявления:

В день Великого очищения гражданам надлежит пребывать на площади или в храмах своих кварталов. Отсутствие без уважительной причины считается признаком еретических настроений.

Ниже было изображено лицо Северина. Оно было похоже лишь отдалённо. Художник сделал его старше, наделил огромными клыками и нарисовал вокруг головы чёрное сияние. Под изображением стояло:

ПОГРЕБЁННЫЙ КНЯЗЬ СЕВЕРИН ДОРН.

ВРАГ ВСЕГО ЖИВОГО, ЦЕРКВИ И КОРОНЫ.

КРАДЁТ ДУШИ, ЧТОБЫ УНИЧТОЖИТЬ ВСЁ ЖИВОЕ

ЕСЛИ УВИДИТЕ ЕГО, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ СТРАЖЕ ИЛИ В БЛИЖАЙШУЮ ЦЕРКОВЬ БЕЛОЙ БЕЗДНЫ.

Северин прочитал объявление через узкую щель между досками. Фургон пропустили без проверок — кто-то из людей Керна обо всём договорился. День он провёл в винном погребе, о котором рассказывал Арвед. Сквозь потолок слышались шаги, голоса и грохот телег. Столица готовилась к ритуальному празднику в виде массового жертвоприношения: на улицах продавали белые ленты, ритуальную утварь, свечи и молитвенники. Родители вели детей к собору, чтобы те увидели, как Церковь спасает Эрелон от чудовища.

Вечером, когда зазвонили колокола, он поднялся по лестнице и вышел в пустую лавку. Хозяин исполнил приказ Арведа и покинул город. На столе лежали хлеб, дорожный плащ и связка ключей. На улицу он вышел прямо перед закатом. Толпа двигалась к собору: люди шли семьями, ремесленными цехами и целыми храмовыми братствами. Многие несли свечи, закрытые в стеклянные фонари, имитирующие фонари храмовников. Некоторые тревожились и беспокоились, а некоторые смеялись — для них происходящее было не казнью, а избавлением от общего страха и поводом для радостного праздника. Им объяснили, что тысячи обречённых примут смерть ради спасения царства — что может быть прекраснее, чем благородное самопожертвование?..

Северин шёл среди них, низко опустив капюшон, и слушал их разговоры.

— Говорят, среди очищаемых будут дети проклятых родов, — произнесла женщина впереди.

— Жалко, конечно, — ответил её спутник, — Но лучше сейчас, чем потом, ведь так? Как вообще вышло так, что тёмная ересь заразила детей? Какой-то ужас происходит…

— Они ведь ничего не сделали, — развела она руками, — но лучше уж так, конечно.

— Именно поэтому Бездна должна принять их сейчас, очистив их своей милостью, — вмешался в разговор мелкий служитель церкви, идущий вместе со всеми.

Столичная площадь была гораздо больше площади Мёртвого Колокола. Она могла бы вместить целый городской квартал. По краям ее возвышались каменные галереи для знати и духовенства, которая, как любая другая знать, не любила дискомфорт, причиняемый жарой. Перед собором соорудили тринадцать длинных помостов, соединённых белыми желобами. В центре стоял главный алтарь — круглая плита, окружённая серебряными чашами.

Обречённых разместили в несколько поясов. Ближе всего к алтарю стояли ведьмы, жрецы почти вымерших старых культов и политические пленники. На их шеях висели железные ошейники с белыми печатями. Второй круг составляли преступники и должники. Дальше — больные, увечные, нищие и люди из приютов. Детей держали отдельно, у ступеней собора, под надзором монахинь. Их было меньше сотни. Некоторые плакали, а другие растерянно хлопали ресницами, не понимая, что будет дальше. Самые старшие стояли молча и лица их были похожи на лица взрослых людей, которым не хватило времени вырасти физически.

Северину казалось, что на площади разместили больше трёх тысяч жертв. Ещё больше десятка тысяч были зрителями. Толкотня длилась долго. Гул стоял такой, что Северин почти не слышал Нарушителя Цикла.

Но потом на балконе собора появился легат Варенций.