Сначала была теснота. Он не ощущал боль или страх, в его голове не было никаких мыслей. Все, что сейчас существовало для него — это только камень над лицом и камень под спиной. Северин открыл глаза, но разницы не почувствовал. Тьма лежала на нём так же плотно, как лежит кладбищенская мокрая земля метровым слоем на крышке гроба. Он попробовал вдохнуть, но не смог: грудь не поднялась, а горло не пропустило воздух.

Он дёрнулся всем телом. Локти ударились о стенки саркофага. Колени врезались в камень. Пальцы скользнули по внутренней стороне крышки, нащупали шероховатости и сколы. Северин снова попытался вдохнуть, но тело его не послушалось. Он не задыхался, а грудь его не горела от нехватки воздуха. Князь понял, что больше не нуждается в дыхании, и ощущение это, до того непривычное, давило хуже удушья.

Он лежал мёртвый и понимал это.

Картинками и резкими урывками начала возвращаться память о былом. Он вспомнил площадь и дождь, глухо стучащий по плащам, камню и серебряной чаше. Лицо предателя Альрика, искаженное в рыдании и залитое слезами. Быть может, это был дождь? Нет, Северин был уверен, что это слезы и страдания Альрика вызвали в нем неприятную радость. Чёрная плита под щекой — её он тоже помнил. Потом был меч, а потом белая пасть, которая пыталась стереть все его следы с лица земли.

Северин открыл рот, чтобы закричать, но звука не вышло. Он вспомнил, что его горло было разрезано. Он провёл рукой по шее. Пальцы нащупали широкую щель под челюстью, грубый край рассечённой плоти и засохшую корку крови. Ни боли, ни тепла он не ощущал. Только мерзкое понимание: так может быть только у живого человека.

Северин ударил кулаком в крышку, но камень ответил лишь глухим стуком. Он бил ещё раз, и ещё, и ещё. Костяшки сбились довольно быстро. Он услышал, как лопнула кожа. Почувствовал, как ногти треснули о каменный выступ. Боли не было, только холодное давление и раздражение. Он бил, пока один палец не вывернулся под неправильным углом. Тогда Северин замер: в тишине саркофага что-то скреблось. Не снаружи, а прямо в нём. Это палец скрипел и медленно вставал на место. Кость с тихим влажным щелчком вошла обратно. Разорванная кожа стянулась, оставив чёрную полоску вместо раны.

Северин смотрел в темноту, пытаясь осознать, что же с ним происходит. Потом он ударил снова, но уже не в приступе ярости, а внимательно наблюдая за результатом. Камень всё ещё не поддавался, но трещина в крышке стала шире. Он упёрся обеими ладонями, надавил всем телом. Серебряные следы на запястьях вспыхнули жгучим холодом, но силы в руках оказалось больше, чем должно было остаться в истощённом трупе.

И вот, наконец крышка сдвинулась. Сначала буквально на палец, потом ещё чуть чуть. В щель посыпалась каменная крошка. Северин протиснул туда палцы, сорвав ногти до мяса, и как следует толкнул. Издав скрип, похожий на протяжный вой могильного чудовища, саркофаг раскрылся и холодный воздух лёг на лицо Северина Дорна.

Северин сел. Тьма вокруг перестала быть вспоглощающей, он видел сквозь неё. Не очертания в обычном смысле, а глубину и объем камня, пустоту проходов, серые пятна древних могильных плит склепа. Всё было таким выцветшим, как будто из всего мира вытянули жизнь.

Он опустил взгляд на себя. Его тело завернули в погребальное полотно без герба. Ткань присохла к горлу, груди и животу. Северин разорвал её и увидел ужасающие его сознание детали: кожу на груди вскрывали после казни: тонкие разрезы шли от ключиц к рёбрам, сходились над сердцем и расходились снова. Кровь засохла в линиях, образуя разомкнутый круг — знак Белой Бездны. Ниже, почти у живота, кто-то вырезал ещё один символ, который он видел на плите. Северин медленно провел пальцами по груди, ожидая почувствовать собственное сердце хотя бы еще раз, но сердце молчало. Тогда он ударил себя кулаком под ребра — раз, второй, третий!.. Ничего. Ни толчков, ни было, ни ощущений. Сердца просто не было.

— Нет, — выдохнул Северин.

Голос вышел сиплым и рваным. Разрез на горле стянулся ещё немного, будто само слово подтолкнуло плоть к регенерации. Он поднялся из саркофага. Ноги его отказались держать тело. Он упал на каменный пол, ударился плечом, скользнул ладонями по пыли и старой крови. Под пальцами вместо пыли и каменного песка он отчетливо ощутил кости и замер. Теперь, когда глаза привыкли к тьме, он мог увидеть склеп целиком.

Саркофагов здесь было много. Одни стояли вдоль стен, другие раскололись, третьи были просто каменными ящиками без крышек. В некоторых лежали останки: рёбра разворочены, черепа повернуты вбок, руки связаны потемневшей проволокой. На маленьком каменном возвышении лежал детский скелет с серебряным обручем на шее. Детский!.. Северин медленно подошёл ближе. На черепе ребёнка ещё держались клочья светлых волос. Это не был ни воин, ни преступник, ни предатель — это был ребёнок!

Северин сжал кулаки. Ему казалось, что в нём что-то вот-вот должно было подняться, должна была клокотать ненависть и жажда мести, но… Пришло другое.

ГОЛОД.

Он обрушился внезапно, как топор палача на шею виновного. Всё самое важное в этом мире вдруг стало открываться не через зрение, а через нюх: старые кости не пахли почти ничем. Засохшая кровь в чаше у его саркофага пахла слабо, так, будто в ней не осталось никакой жизни, но где-то наверху, за толщей земли, билось сердце.

Живое сердце!

Тук-тук.

Северин поднял голову.

Тук-тук.

Звук был невозможным для восприятия. Слишком далёким и тихим для человеческого слуха. Но он слышал его так ясно, будто чужое сердце лежало у него на ладони.

Тук-тук.

Во рту стало влажно. Дёсны заныли. Он провёл языком по зубам и порезался о клык, которого не было при жизни и тут же испугался самого себя.

— Нет…

Тук-тук.

Сердце наверху билось всё быстрее. Человек шёл. Он был один. Может быть, сторож? Может быть, храмовник? Может быть, случайный могильщик, которому не повезло очутиться рядом с забытым склепом, в котором затаилось необъяснимое зло?

Северин пошёл к лестнице, ведомый неунимающейся жаждой. Ступени были узкими, старыми и скользкими от сырости. Он поднимался, цепляясь за стены. На камне под пальцами выступали сбитые знаки, так напугавшие храмовников. Старые символы, изуродованные молотками. Разомкнутые круги храма были нанесены поверх них, но казались мелкими и поздними, как грязь поверх рубца.

У двери Северин остановился: снаружи пахло дождём, мокрой землёй и человеком. Его сердце билось прямо там, за каменной плитой.

Тук-тук.

Северин прижал ладонь к двери. Старая печать отозвалась холодом. Князь понял, что камень этот не должен открываться изнутри. Его заперли не для покоя мёртвых. Напротив, его заперли для того, чтобы живые чувствовали себя в безопасности.

Он ударил, но дверь не сдвинулась. Тогда он ударил снова — сперва плечом, потом кулаком, потом обеими руками. Разрезы на груди открылись, засохшая кровь осыпалась чёрными хлопьями. На третий удар что-то хрустнуло в его плече. Северин зарычал и ударил ещё раз.

Печать лопнула и каменная плита вывалилась наружу, раздавив корни и мокрую землю. Ночь встретила его сырым холодом. Северин выполз из склепа на коленях.

Над лесом висела луна. Большая и яркая. Ветви деревьев тянулись к небу точно как пальцы утопленников. Старые надгробия стояли криво, некоторые почти ушли в землю. У входа в склеп застыл человек в храмовом плаще.

Он был молод, ему было от силы двадцать лет. Обычный страж, никакой не палач или храмовник. Простой страж у простого забытого склепа. В руках он держал фонарь, и рука, его держащая, от страха дрожала.

— Во имя Белой Бездны… — начал страж.

Северин услышал, как у того пересохло во рту. Услышал, как кровь бросилась к лицу. Услышал, как сердце сорвалось в быстрый панический стук: тук-тук-тук-тук-тук-тук!

Северин, конечно же, хотел спросить, где Варенций, и уж тем более хотел спросить, где Альрик. Хотел так же и спросить, что они сделали с его телом. Однако, человек перед ним пах жизнью и кровью так сильно, что, не сдержавшись, князь шагнул вперед, навстречу этой жизни.

Страж поднял короткое копьё с серебряным наконечником.

— Назад!

Северин посмотрел на наконечник. Серебро раздражало его зрение, бесило его, будто светилось грязным белым огнём. Стражник наверняка верил, что его враг должен был испугаться и отступить, но… Вместо этого он схватил копьё голой рукой. Серебро прожгло ладонь до мяса, но Северин не отпустил его. Страж начал вопить, попытался вырвать древко, но Северин рывком потянул его к себе. Ему это удалось слишком легко. Человек ударился о него грудью, фонарь упал в грязь и пламя погасло.

Тогда Северин вцепился ему в горло. Первый же глоток поразил князя тем, как он отозвался в его сознании. Это не был просто вкус крови, как будто весь живой мир ворвался в его грудь!.. Тёплый, яркий, отвратительно живой! Он ворвался в Северина огнём. Кровь ударила в рот, в горло, в пустую грудь. Он почувствовал страх, который испытывал страж, увидел перед глазами его детские воспоминания о матери с шершавыми руками, первый поцелуй за конюшней, боль от сапога наставника, бьющего под зад и гордость, переполнившую его в тот день, когда ему выдали белый плащ. И, конечно же, предсмертный ужас: мёртвый князь пьёт меня! мёртвый князь пьёт меня!.. мёртвый князь… пьёт меня…

Северин пил, пока сердце стража не сбилось с ритма. Пил, пока тело в его руках, до этого трепыхающееся как раненная птица, не обмякло. Пил, пока предсмертный ужас не сменился тишиной.

Когда он отпустил стража, тот рухнул в грязь как пустой мешок с костями. Лицо стало серым. Глаза остались открытыми. Северин стоял над ним и впервые за ночь чувствовал настоящую силу. Разрез на горле закрылся почти полностью, пальцы больше не дрожали. Мир стал чётче, резче, глубже. Он видел капли на листьях, прожилки на мёртвом лице и пар, ещё поднимавшийся от разорванной шеи.

Наверное, он должен был ужаснуться содеянному, по-крайней мере, ему так казалось. Ужаса не было. Северин провёл рукой по губам. Кровь была тёплой и это радовало его как ничто другое. Чужая жизнь ещё держалась на его языке. Внутри, сама собой, снова поднялась память убитого:

Страж стоял у повозки, в которой лежали два мертвых тела в одеждах храмовников. Рядом стоял Варенций, задумчиво разминающий подбородок:

— Сторожи вход в склеп до рассвета. Если услышишь стук — не открывай. Утром зайди внутрь. Если кровь в чаше почернеет, зови легата. Если ночью из склепа выйдет… тело казненного князя, не пытайся говорить с ним! Скачи в город и давай приказ жечь лес моим именем! Главное — не дайте ему вернуться в склеп до восхода солнца. Оно само сделает всю работу.

Северин повернулся к востоку. Небо там уже чуть светлело. Он отступил к склепу и уже почти скрылся во тьме спуска, но замер на половине пути, у первого пролёта. Там, где запиралась дверь. Его взгляд снова упал на тело стража, чей белый плащ раскинулся на полу. Знак Бездны смотрел вниз, повернутый к земле. Северин медленно присел рядом.

— Ты молился ей, — сказал он сипло, — Молился своей бездне… Но она даже не пришла за тобой.

Он не знал, почему произнёс это, это вырвалось само собой, как безусловное знание и твердая уверенность в том, что Белая Бездна сегодня не получила его душу.

В ответ из глубины земли донёсся звук далекого, колоссального существа, пришедшего в движение. Северин почувствовал, как воздух вокруг стал холоднее. Это был не ночной холод, ведь близился рассвет, этот холод был другой. Белый и пустой. Из тела стража что-то поднялось — едва заметная бледная нить. Она потянулась вниз, сквозь землю, к тому, что ждало под миром. Душа?

Северин смотрел, не моргая. Нить дрожала, уходя всё глубже. Это Белая Бездная забирала своё и из-за этого князя охватила жгучая ярость, какую не может ощутить ни один живой человек: ведь это он убил этого человека, он выпил его кровь, забрал его память и тепло его живого тела!.. Почему после всего этого кто-то другой должен был получить его душу? Северин протянул руку и попытался схватить бледную нить, но пальцы прошли сквозь неё и, в конце концов, нить исчезла в земле.

В тот же миг из-под корней старого кладбищенского дуба донёсся тихий звук, похожий на довольный вздох. Северин оскалился.

— Нет уж, — сказал он.

Но душа уже ушла. Он остался над телом, с кровью на губах и пустотой в груди, которая снова начала требовать пищи. Теперь он понимал: голод мучил не только его. На востоке небо светлело всё быстрее. Небо стало серым, потом мертвенно-бледным. Первый слабый луч прошёл между деревьями и коснулся щеки Северина. Боль иглой вонзилась в разум. Кожа зашипела как жирное мясо на сковороде. Князь отпрянул, закрывая лицо руками. Луч упал на пальцы, и те покрылись красными пузырями. Он вскочил и бросился в склеп, влетел внутрь, ударился плечом о стену, упал на ступени и скатился вниз в темноту. Стены склепа приняли его приветственным холодным молчанием.

Северин лежал на полу среди костей и тяжело, бессмысленно открывал рот, хотя воздух ему не был нужен. Обожжённая кожа на руке медленно стягивалась, а щека до сих пор горела. Снаружи начинался день. Отныне он не принадлежал к миру, который просыпается с пением петухов. Теперь его вотчина — ночь.

Когда боль отступила, Северин вернулся к своему саркофагу. Серебряная чаша у ног была пуста — кровь исчезла. На внутренней стороне каменного ложа проступили багровые линии. Те же знаки, что он видел на стенах лестничного подъёма. Северин наклонился ближе к ним и вдруг понял, что теперь способен прочесть их: один из знаков означал дверь, другой символически обозначал ощущение голода, а третий — возвращение. Он медленно положил ладонь на камень.

Перед глазами Северина вспыхнули лица: мужчины и женщины с белой кожей и чёрными глазами; князья без корон; дети с перерезанными запястьями; старые жрецы, разбивающие молотами символы Завета Крови; и огромный меч, лежащий в яме из костей; тысячи душ, уходящих вниз и утопающих в зияющей пасти.

И в конце всего, среди всего этого ужаса — старуха с цепями на руках. Она была слепа и суха как старая ива, но в сердце её клокотала ненависть. Северин увидел её глазами убитого стража. Кажется, он знал, что её зовут Морвена. Люди знают её как склепную ведьму. Ей, стало быть, ведомы тёмные тайны этого кладбища. Северин обрёл надежду узнать у этой старухи, что с ним стало.

Тогда он выпрямился и посмотрел в сторону выхода из склепа, на вершине которого едва ощутимо сиял солнечный свет, еле еле доходящий до глубины склепа. Там, наверху, живые люди скоро начнут просыпаться, чтобы ощущать тепло солнечных лучей на своей коже. Они будут обнимать своих детей, целовать любимых, страдать от безудержной страсти и наслаждаться таким легким утолением жажды, который больше недоступен Северину. Он понял, что все эти прелести жизни больше не манят его, больше нет этой тяги к теплу — своему или чужому. Он больше не станет звать кухарку и требовать себе перепелов на завтрак, на завтрак теперь только кровь. На завтрак, на обед, на ужин. Или, быть может, стоит придумать новые названия для ночных трапез?..

Затем он повернулся в сторону тёмного прохода, ведущего в самую глубину склепа — к старым костям. Там, в глубине, находился его новый мир, среди костей и мертвенной тишины. Туда он и отправился, ощущая могучую жажду крови, ведь одного единственного стража ему было слишком мало. Нужно было больше. Гораздо больше.