«Сопровождение особое» оказалось поручиком по фамилии Гронский и двумя молчунами в штатском, которые за трое суток пути произнесли на двоих слов восемь. Я считал.

Ехали поездом, потом паромом. Стволов на меня никто не наставлял, но и в тамбур покурить я выходил не один. Значит, всё-таки конвой. Вежливый — но конвой. Ладно, запомним.

Соколий остров вырос из тумана под утро. Сначала я решил, что это скала. Потом — что крепость. И только когда паром подошёл ближе, понял: и то и другое сразу, и ещё сверху город. Стены росли прямо из гранита, без шва — не поймёшь, где кончился остров и началась кладка. Над стенами торчали башни, над башнями — шпили, и на самом высоком трепалось знамя. Против ветра трепалось, между прочим. Ветер с моря, знамя — к морю.

— Академия питается от острова, — сказал Гронский, заметив мой взгляд. Первая его фраза за сутки. — Остров… не совсем обычный.

— Догадываюсь. Обычные острова в наше время никому не нужны.

Он покосился на меня и убрал усмешку куда-то за воротник.

На пристани нас ждали. Не оркестр, конечно, — служитель в сером и подвода. По дороге наверх я насчитал трое ворот, у каждых — караул, и караул этот стоял не для красоты: у старшего на каждом посту глаза были рабочие. Такие глаза я знал. Люди, которые видели тварь ближе двадцати шагов, смотрят потом одинаково — что на границе, что здесь.

Серьёзное место. Детишек тут не просто учили.

Тут держали рубеж.

* * *

Зал испытаний был круглый, с амфитеатром, и амфитеатр — вот радость-то — оказался заполнен. Сентябрь, набор, замеряли новичков. Полторы сотни подростков в новеньких мундирчиках глазели вниз, на постамент, где очередной четырнадцатилетний прикладывал ладонь к камню.

Камень оценки выглядел как валун, в который вплавили грозу. Тёмный, гладкий, а внутри что-то ворочалось и вспыхивало. Приложил руку — над камнем загорается цифра. Грань. У пацана передо мной вспыхнула тройка — трибуны одобрительно загудели, где-то взвизгнули. Тройка на старте, как мне уже растолковал по дороге разговорившийся Гронский, — это будущий офицер гвардии, не меньше.

— Сокольцев, Матвей Петрович! — выкликнул распорядитель. Сверился с бумагой. Ещё раз сверился. — Год рождения… кхм.

И трибуны увидели меня.

Сначала стало тихо. По-настоящему тихо, как перед артналётом. Потом кто-то хрюкнул. Потом амфитеатр грохнул — весь, разом, сто пятьдесят глоток.

— Это чей дедушка?!

— Внучка привёз, дедуль? А сам-то куда?!

— Господа, у нас новый завхоз!

Я шёл к постаменту не торопясь. Строевым, как на плацу. Пусть ржут — смех, он как патроны, у любого магазина есть дно. А вот спина у меня прямая, и её на всех хватит.

— Руку на камень, — распорядитель старался на меня не смотреть. Неловко ему было. За меня, надо полагать.

Положил я руку.

Камень был тёплый. Живой почти — под ладонью толкнулось, как сердце у пойманной птицы. Печка моя под рёбрами заинтересованно повернулась.

Над камнем зажглась цифра. Единица.

И рядом, где у остальных горело слово — «огонь», «лёд», «камень», — у меня мигнуло и погасло. Раз мигнуло. Другой. И встало: «не определён».

Трибуны легли.

— Единичка-а-а!

— Дед-пустышка!

— Тыщу лет ждали — дождались!

Распорядитель что-то писал, багровея. Я руку с камня не убирал — потому что камень меня не отпускал. Честно, не отпускал: тянул, присматривался, ворочался под ладонью, как пёс, который унюхал в кармане сало. И печка моя тянулась в ответ.

А потом слева от постамента полыхнуло.

Не сильно — но заметно. На отдельной колонне, под стеклянным колпаком, лежало кольцо. Старое, тёмное, простое — я бы принял за железное, если б не витрина и не караульный при ней. И вот это кольцо вспыхнуло. Белым. Изнутри. Как уголёк, на который дунули.

Смех на трибунах подавился сам собой.

Караульный у витрины сделал шаг назад. Распорядитель уронил перо. Где-то наверху, в ложе, кто-то встал — я видел краем глаза движение, но разглядывать было некогда, потому что ко мне уже бежали двое служителей в сером.

— Сбой! — крикнул один из них залу, слишком громко и слишком быстро. — Артефакт даёт сбой, господа, реставрация была на той неделе! Просим не обращать внимания!

Руку мою с камня сняли. Аккуратно, но сняли. Кольцо под колпаком гасло — медленно, нехотя, как гаснут угли под утро.

Я стоял и думал про медную пуговицу во внутреннем кармане. Знамя и нити. Пуговица была тёплая. Может, от тела. Может, не от тела — проверять при всех я не стал.

— Ре… результат внесён, — распорядитель справился с голосом. — Грань первая, аспект не определён. Кандидат Сокольцев, пройдите к распределению.

— Кандидат, — повторил я. — Ну, хоть не юнга.

* * *

Ректора звали Мещерский, и кабинет у него был правильный: книги по стенам, карта империи во весь простенок, и ни одной лишней бумаги на столе. По столу вообще много можно сказать о человеке. Этот стол принадлежал человеку, который всё лишнее решает до того, как оно попадёт на стол.

Сам ректор оказался сухим стариком с лицом отставного дипломата — из тех, что улыбаются одними складками у глаз, а глаза в это время работают.

— Садитесь, Матвей Петрович. Чаю?

— Не откажусь. Трое суток казённого кипятка — начинаешь ценить заварку.

Он усмехнулся складками. Налил сам, не вызывая никого, — отметим.

— Итак. Взрослое пробуждение. Первое за тысячу лет.

— Мне уже сказали. Раз двадцать. Правда, всё больше в формате «быть не может».

— А оно и не может. — Мещерский сел напротив. — Понимаете, в чём затруднение… Дар — это не мышца, которая, видите ли, может вырасти когда угодно. Это дверь. Она открывается в четырнадцать, ну в семнадцать — и либо открылась, либо всё, стена. У вас в сорок пять в стене появилась дверь. Люди, которые изучают такие стены всю жизнь, очень захотят узнать — откуда.

— Препарировать будут? — спросил я по-простому.

Он не вздрогнул. Не поморщился. Наоборот — посмотрел с одобрением, как на ученика, задавшего вопрос по существу.

— Захотят — многие. Смогут — нет, пока вы кадет академии. Академия, Матвей Петрович, земля экстерриториальная. Здесь не действуют ни клановые суды, ни губернские приказы, ни… — он сделал паузу ровно такой длины, чтобы я её заметил, — …ни столичные канцелярии. Только устав и я.

— И почём нынче ваша крыша?

Вот тут он засмеялся. По-настоящему, коротко, в голос.

— Пограничник… Недорого. Живёте по уставу. Учитесь честно. И обо всём странном — странном, Матвей Петрович, любом, — докладываете мне. Лично. Не куратору, не проректору. Мне.

— А странное — это, к примеру, что? Кольца, которые загораются?

Складки у глаз разгладились. На секунду из дипломата глянул кто-то другой — старый, усталый и очень внимательный.

— Сбой артефакта, — сказал он ровно. — Реставрация была на той неделе.

— Ага. А я — юное дарование четырнадцати лет.

Мы посмотрели друг на друга. Оба всё поняли. Оба сделали вид, что нет.

— Распределение вам уже выписано, — ректор поднялся, давая понять, что чай кончился. — Десяток «Ж». Куратор — штабс-капитан Волохова, представитесь ей сегодня. Общежитие, довольствие, форма — у коменданта. Да, и последнее…

Он остановил меня уже у двери.

— На вашу семью распространяется защита академии. Я распорядился утром.

Я поблагодарил и вышел. И только на лестнице сообразил, что про семью я его попросить не успел. Собирался — но не успел.

Либо старик умел читать людей, как я — уставы. Либо про мою семью он подумал раньше меня.

Не знаю, какой вариант мне нравился меньше.

* * *

Штабс-капитана Волохову я нашёл на малом полигоне, где она гоняла чей-то чужой десяток. Лет тридцать восемь. Выправка строевая, коса под фуражкой, через левую бровь — белый шрамик. Голос она не повышала ни разу — а слышно её было в любом конце поля. Есть такие голоса, им децибелы без надобности.

Подростки у неё ходили шёлковые.

— Кадет Сокольцев, — представился я, когда она объявила перерыв. — Прибыл в распоряжение.

Волохова обернулась. Оглядела меня — сверху вниз, потом обратно, как оглядывают лошадь, которую навязали в хозяйство перед самой распутицей.

— Значит, это правда, — сказала она. Без выражения. — Мне в десяток дали деда.

— Так точно. Дед, грань первая, аспект не определён.

— Знаете, что такое десяток «Ж», кадет?

— Догадываюсь. Буква в конце алфавита — она и на границе была буквой в конце алфавита.

— Не догадываетесь. — Она подошла ближе. Глаза у неё были серые и злые, но злость эта была не на меня — старая злость, ношеная, с чужого плеча. — «Ж» — это куда складывают тех, кого нельзя отчислить, но не жалко потерять. Безродный пироман. Дочь государственного преступника. Купеческий сын, который боится собственного дара до мокрых штанов. Девочка, которая видит то, чего приличным людям видеть не положено. И теперь — вы. Комплект.

— Богатый набор, — согласился я. — У меня на заставе взвод был примерно из такого же материала. Ничего, служили. Некоторые даже до медалей.

— Здесь не застава.

— Так и я уже не пограничник.

Волохова смотрела на меня секунд пять. Что-то она там про себя решала — и, судя по подбородку, решила не в мою пользу.

— Слушайте внимательно, кадет, повторять не буду. Мне тридцать восемь. Я похоронила два выпуска и один боевой расчёт. Мне до отставки — год, и я собиралась дожить его тихо. Вместо этого мне выдали пятого… кадета, из-за которого вокруг десятка уже вьются такие люди, каких я предпочла бы видеть в прицел. Поэтому уговор: вы не путаетесь у меня под ногами, не геройствуете, не деритесь на дуэлях и доживаете до зимы. Всё. Вопросы?

— Один. Где мои?

— Кто?

— Десяток мой. Пироман, дочь преступника, купец и девочка. Раз уж комплект — хочу глянуть, с кем служить.

Она моргнула. Кажется, за весь разговор я впервые сказал что-то, чего она не ждала.

— Казарма четыре, флигель за прачечной, — сказала она после паузы. — Ужин через час. Не опаздывайте, кадет. Опозданий не терплю.

И пошла обратно к чужому десятку. А я стоял и думал, что шрамик над бровью у неё — от осколочного, и что «похоронила один боевой расчёт» — это она не для красного словца. Такое для красного словца не говорят.

* * *

Флигель за прачечной я нашёл по запаху щёлока и по звуку — за дверью что-то грохнуло, зашипело, и юный голос с чувством сообщил кому-то, что тот криворукое бревно.

Я взялся за ручку.

— …да плевать мне, что комендант сказал! — голос за дверью набирал высоту. — Пятого им девать некуда — пусть в конюшню селят! Тут тебе не богадельня!

— Гриша, он же вроде… взрослый совсем, — второй голос, робкий, басовитый и виноватый сразу. — Неудобно…

— Взрослый?! Это ещё хуже! Значит, стукач. Взрослых просто так в ясли не сажают, соображаешь? Его подсадили. Вынюхивать.

Я толкнул дверь.

Четыре головы повернулись ко мне. Рыжий жилистый парень с закатанными рукавами — у локтя свежий ожог. Здоровенный детина, который при виде меня попытался спрятаться за табурет, что при его габаритах было жестом отчаяния. Тонкая барышня с ледяной осанкой, при виде которой хотелось проверить, застёгнут ли воротник. И у окна — маленькая, в очках, с книгой; эта единственная не вздрогнула. Она посмотрела на меня поверх очков — долго, странно, словно бы не на меня, а сквозь, — и щёки у неё вдруг стали белые.

— Вечер добрый, — сказал я. — Кадет Сокольцев. Говорят, тут ясли. Ну так принимайте — я как раз по детской части.

Рыжий набрал воздуху — ответить.

Не успел.

— Не стукач, — тихо сказала девочка в очках, не сводя с меня глаз. И голос у неё дрогнул. — Гриша, помолчи. Он не стукач. Он… вы…

Она сглотнула.

— Что у вас за спиной?

Я оглянулся. Дверной проём. Коридор. Пусто.

— За спиной у него, — раздался с порога голос Волоховой; когда она успела подойти, я не услышал, а слух у меня, между прочим, хороший, — по бумагам — ничего. А вот по коридорам с обеда ходит разговор. Что десяток «Ж» держат последним в таблице нарочно. Чтобы по итогам осени — расформировать. — Она обвела флигель серыми глазами и остановилась на мне. — А кадетов без десятка отчисляют. Всех. Куда отчислят вас, Сокольцев, я даже спрашивать боюсь.