Над Пограничными землями раскинулось беззвёздное небо. В День Уничтожения созвездия погасли, но я всё равно смотрю вверх, будто прежний мир ещё можно удержать в памяти, если не забывать, каким он был когда-то. И всё же ветер не утихает: ворошит траву и словно что-то нашёптывает.

Мой талисман Ордена привёл меня сюда, но так и не указал, где искать Осиана. Я не позволяю себе задумываться, почему так произошло. Вместо этого смотрю на запад и жду. Ожидание кажется бесконечным, пока над холмами не проносится крик, такой далёкий, что его едва можно принять за человеческий. Это он.

Я бросаюсь туда, откуда донёсся крик. Сердце колотится, ноги скользят по неровной земле, пока носок сапога не цепляется за камень. Я тяжело падаю, оцарапав ладонь о жёсткую траву и больно ударившись коленями. Не обращая внимания на боль, я ползу к гребню холма, пытаясь перевести дыхание. Новый рёв прорезает ночь, теперь уже совсем близко. Ветер стихает, словно сами Пограничные земли затаили дыхание.

Внизу, в долине, дрожит свет факелов, а воздух густ от запаха дыма. Беглец стоит на коленях над упавшим членом Ордена, прижимая лезвие к его обнажённому горлу. Светлые волосы Осиана мерцают в отблесках огня. У меня перехватывает дыхание. На его шее алеет тонкая полоска крови, глаза закрыты. На одно страшное мгновение мне кажется, что он уже мёртв. Нет. Сердце болезненно сжимается.

Меч вдруг тяжелеет в руке. Руки дрожат, когда я вытаскиваю его из ножен, словно вместе с ним мне приходится поднимать на плечи тяжесть всего мира. Сталь тихо поёт, и эхо разносится по долине. Беглец резко вскидывает голову и взглядом обшаривает холмы. На одно короткое мгновение всё вокруг перестаёт существовать, и остаёмся только мы двое. В жилах вспыхивает гнев, но я заставляю себя замереть, хотя всё внутри рвётся вперёд. Я не воин. Сражаться должен был Осиан. Но я не могу просто стоять и смотреть, как теряю его. Если хочу вернуть Осиана, действовать нужно сейчас.

Беглец лишь окидывает меня быстрым взглядом. Как и у большинства повстанцев, на его горле выжжено клеймо предателя: две чёрные линии, заключённые в почти идеальный круг. Свалявшиеся пряди обрамляют заострённые эльфийские уши, густая щетина скрывает челюсть. Туника, свисающая с плеч лохмотьями, стала почти жемчужно-серой, словно месяц бегства лишил красок и ткань, и самого беглеца.

— Выходи. Я знаю, что ты здесь. Ритфелвир никогда не ходит без своей Суинврайг, — кричит он.

Хриплый голос режет слух.

Только Осиан пришёл сюда без меня. Он всегда презирал наше навязанное партнёрство и говорил, что моя магия — мерзость для мёртвых.

Я медленно поднимаюсь из высокой травы. Глаза беглеца сужаются. Лёгкий ветер гонит дым по долине. Мы оба замираем, ожидая, кто двинется первым.

— Отойди от него, и больше не придётся проливать кровь, — кричу я.

Он смотрит прямо на меня и криво усмехается.

— Не думаю. Я знаю, кто ты и на что способна. — Он коротко, безрадостно смеётся, и клинок в его руке едва заметно вздрагивает. — Ты поднимешь его из мёртвых, и он снова пойдёт за мной. Но на этот раз он будет жаждать мести.

Я ругаюсь сквозь зубы. Орден старательно скрывал всё, что касалось моей магии, какой бы редкой она ни была, но со сплетнями не мог справиться даже он.

— Всё не так, — говорю я громче, чтобы беглец услышал меня. — Я могу вернуть его лишь ненадолго.

Он хмурится и крепче сжимает рукоять меча. По его лицу видно, что он мне не верит, и я его не виню. Обычно мёртвые возвращаются всего на несколько мгновений, но с Осианом всё может быть иначе. Нас связывают пятнадцать лет общей жизни, и, возможно, этой связи хватит, чтобы моя магия удержала его дольше обычного.

Я обязана в это верить, потому что только надежда на то, что я ещё смогу вернуть его, не даёт мне сломаться. Что бы ни происходило между нами в последнее время, я не могу смириться с мыслью, что потеряла его навсегда.

— Тогда тебе придётся сначала убить меня, — рычит беглец.

Он идёт прямо на меня, даже не сбавляя шаг. В свете факелов всё отчётливее проступают широкие плечи и сильные руки. Дрожь исчезла, и теперь он держит меч уверенно и привычно, словно тот давно стал продолжением его собственной руки.

Передо мной вовсе не неопытный повстанец. Этот человек знает, как сражаться, и схватка с Осианом наверняка была для него далеко не первой. Теперь становится ясно, как ему удалось одолеть Осиана. Даже без магии, усиливающей тело, Осиан был превосходным фехтовальщиком и однажды в одиночку одолел шестерых.

Значит, беглец действительно опасен, а я почти не умею обращаться с оружием.

Стиснув зубы, я поднимаю взгляд к беззвёздному небу. Молиться некому: все боги давно мертвы, а если я останусь здесь, то очень скоро разделю их судьбу.

За спиной беглеца неподвижно лежит Осиан. Стоит мне взглянуть на него, как всё внутри болезненно сжимается. Оставить его здесь кажется предательством, но другого выхода нет. Я не воин, ведь моя сила — в магии.

Если я погибну, вернуть его будет некому. Значит, нужно выбраться отсюда, найти других Ритфелвиров и привести их сюда. Вместе мы одолеем мятежника, а потом я сделаю всё возможное, чтобы спасти Осиана.

Времени почти не осталось. Обычно я могу вернуть человека только в первые несколько часов после смерти, а чтобы призвать Осиана позже, придётся выйти далеко за пределы собственных возможностей. Остаётся лишь надеяться, что пятнадцать лет воспоминаний о нём придадут мне достаточно сил.

— Прости, — едва слышно шепчу я, прежде чем броситься в высокую траву.

Я почти скатываюсь по склону. Земля осыпается под ногами, колючки царапают ладони, но я не обращаю на это внимания. За спиной раздаётся яростный крик, однако я даже не оглядываюсь. Добравшись до подножия холма, вскакиваю на ноги и снова бегу.

Ветер бросает спутанные волосы мне в лицо. В сгущающейся темноте дорогу почти невозможно различить, однако я не сбавляю шаг. Очень скоро позади раздаётся тяжёлый топот, и мне становится ясно, что беглец стремительно сокращает расстояние между нами и живой он меня уже не отпустит.

Лёгкие горят, ноги наливаются тяжестью. Колючки цепляются за штаны, рвут ткань и едва не сбивают меня с ног, но я всё же решаюсь оглянуться.

Беглец совсем рядом. Он тянется ко мне, и я успеваю пригнуться, но в тот же миг сапог натыкается на что-то твёрдое. Я теряю равновесие и падаю, успев лишь выставить перед собой руки. От сильного удара дыхание мгновенно сбивается.

Шипя от боли, я переворачиваюсь на спину, однако слишком поздно: мятежник уже оказывается надо мной. Он хватает меня за запястья и с силой прижимает руки к земле. Он рычит так близко, что слюна летит мне в лицо, а я отчаянно извиваюсь, пытаясь освободиться, но он оказывается слишком силён. Я не могу даже зачерпнуть горсть земли, чтобы швырнуть ему в глаза.

— Перестань сопротивляться, — рычит он.

Я продолжаю вырываться, понимая, что пока ему приходится удерживать меня обеими руками, он не может дотянуться до оружия. И только в этот момент меня пронзает запоздалая мысль: где его меч? Когда беглец бросился за мной, он всё ещё сжимал его в руке.

Пока я безуспешно пытаюсь вырваться, беглец ещё сильнее вжимает мои руки в землю. Его пальцы всё глубже впиваются в запястья, и руку пронзает острая боль. Я до крови прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть, потому что нельзя позволить ему понять, что он причиняет мне боль.

— Я сказал, перестань сопротивляться! — снова кричит он, но тут же понижает голос. — Я не хочу делать тебе больно.

Я лишь горько усмехаюсь.

— Не лги.

— Я не лгу, — отвечает он сквозь стиснутые зубы, и слюна снова брызжет мне в лицо. — Никто больше не способен на то, что можешь ты. Твоя магия нам пригодится. Просто перестань сопротивляться.

Меня пробирает холод.

— Ты хочешь взять меня в плен.

Его хватка становится чуть менее жёсткой.

— Пока да. Но если докажешь, что тебе можно доверять, станешь одной из нас. Тебе лучше держаться как можно дальше от Ордена.

Я до боли закусываю щёку, чтобы не сказать лишнего, потому что лучше умереть по-настоящему, чем примкнуть к повстанцам. Их жестокость противоречит всему, во что я верю: они хотят уничтожить Орден, хотят сжечь наших лидеров, а без Ордена мы не переживём гибель богов, ведь именно он поддерживает нашу магию. И нас.

— А как же Осиан? — тихо спрашиваю я.

Мятежник тяжело вздыхает, и даже в темноте видно, как напрягается его челюсть.

— Я не могу привести Ритфелвира на земли повстанцев.

— Но его Суинврайг можешь.

— Ты не обычная Суинврайг, — мрачно отвечает он. — Твоя магия — оружие, которое мы можем использовать против Ордена.

Я сглатываю.

Выход только один, но ради него придётся нарушить правило, которое для Осиана было почти священным.

Он всегда ставил честь превыше всего, и именно поэтому ненавидел мою магию. Он считал бесчестным возвращать мёртвых лишь затем, чтобы выпытывать у них тайны, но ошибался, ведь именно благодаря этим тайнам Орден не раз предотвращал катастрофы.

Значит, теперь я солгу.

К чёрту честь.

— Хорошо, — шепчу я, отводя взгляд, чтобы он не увидел ярость в моих глазах.

— Перестанешь сопротивляться?

— Да.

Я заставляю себя расслабиться, но он по-прежнему не отпускает моих рук.

— Пойдёшь со мной на земли повстанцев?

— Ты не оставил мне выбора.

Он недовольно хмурится.

— Такая же безнадёжная, как все Суинврагеды. До последнего предана своему проклятому Ордену. И ради чего?

— Отпусти меня.

Голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

Он сразу разжимает пальцы, поднимается на ноги и протягивает мне руку, но я оставляю её без внимания, сама поднимаюсь на ноги и стряхиваю землю со штанов.

— На время пути мне придётся тебя связать. Верёвки остались в лагере.

Жестом велев мне идти впереди, он разворачивается, и мы возвращаемся к долине, где осталось тело Осиана.

Его мёртвые глаза будут смотреть в беззвёздное небо, а кривая усмешка больше никогда не появится на его лице.

Меня захлёстывает ярость. Ненавижу, когда меня загоняют в угол, а этот мятежник только что убил одного из лучших людей в проклятом богами мире. Осиан без колебаний отдал бы душу дьяволу, если бы это означало безопасность для всех в Королевстве Гвалиа. Для него чужие жизни всегда были важнее собственной.

Я тянусь к кинжалу за поясом, но беглец замечает это движение в ту же секунду, как мои пальцы касаются рукояти. Он хватает меня за плечо, рывком притягивает к себе и другой рукой выдёргивает кинжал из ножен у меня на бедре.

Живот болезненно сжимается, а в следующий миг холодное лезвие касается моей шеи.

— Я же сказал, прекрати, блядь, сопротивляться, — шипит он мне на ухо. Его горячее дыхание обжигает кожу. — Но ты ведь никогда не пойдёшь со мной добровольно, правда?

Моя ложь рассыпается в прах, и я даже удивляюсь, что он так долго ей верил. Ни один Ритфелвир или Суинврайг ещё никогда не переходил на сторону повстанцев. Те, кто скрывается на запретных землях за границей, не обладают магией, и, наверное, именно поэтому он так отчаянно пытается заполучить меня.

— Пока я жива, я с тобой не пойду, — шепчу я.

Лезвие сильнее впивается в шею.

— Пойдёшь туда, куда я скажу.

Сердце гулко колотится в груди. Мне придётся это сделать — произнести заклинание, к которому я прибегала лишь однажды.

Только Осиан знает, что произошло в тот день. Он поклялся никому об этом не рассказывать, даже Ордену, как бы ни был потрясён. Более того, он взял с меня слово никогда больше не прибегать к этому заклинанию, особенно во время заданий, даже если другого выхода не останется.

Но сейчас другого выхода нет. Это мой единственный шанс вернуть его, хотя он уже никогда не узнает, что я нарушила обещание.

Я просовываю руку между нами и прижимаю пальцы к его горлу, прямо к выжженному на коже клейму. Он вздрагивает от неожиданности, а я впиваюсь пальцами ещё сильнее.

— Марволаэт, — шепчу я.

Сердце пронзает вспышка боли. Магия снова вырывает из меня частицу самой себя, но жжение длится всего мгновение. Я настолько к нему привыкла, что почти перестала его замечать: лишь между бровей привычно тяжелеет.

Мятежник судорожно выдыхает, его глаза закатываются. Я разжимаю пальцы, и безжизненное тело падает в траву.

Его сердце уже никогда не забьётся.

Я молча смотрю на него, крепко сжав губы. Я возвращала к жизни бесчисленное множество мёртвых, но действие этого заклинания необратимо. Оно не похоже ни на одно другое.

Меня зовут Ангарад Морган.

И смерть — высшее проявление моей магии.