Глава 20. Встреча героев на Белорусском вокзале.

Весенняя Москва встретила нас таким ураганным, оглушительным и безумным куражом, какого советская столица не видела, пожалуй, с победного мая сорок пятого года. Руководство страны в полной мере, безоговорочно прислушалось к моим тактическим советам по ведению информационной войны: Лаврентий Павлович Берия по своим тайным каналам Ведомства, Радиокомитета и Министерства кинематографии раскрутил маховик государственной пропаганды на полную, звенящую мощность. Последний месяц все без исключения советские газеты — от строгой «Правды» до разлетавшегося миллионными тиражами «Советского спорта» — выходили с экстренными, победными передовицами. Сам Юрий Левитан своим знаменитым громовым, веским и торжественным голосом по всесоюзному радио ежедневно, заставляя замирать миллионы людей у чёрных тарелок репродукторов, зачитывал триумфальные сводки нашего ледового наступления в Дортмунде и Давосе. В переполненных кинотеатрах страны перед каждым сеансом крутили те самые цветные, динамично смонтированные на новой плёнке киножурналы, где наша Таня Лихарева крутила умопомрачительное «вращение Братусь», а Люда с Олегом штамповали на льду космические спирали смерти грядущего века. Огромная страна буквально, в один преданный порыв заболела фигурным катанием.

Когда наш специальный литерный поезд, украшенный алыми транспарантами, медленно и торжественно подкатил к перрону забитого до отказа Белорусского вокзала, я спокойно стоял у окна вагона, скрестив руки на груди. Увиденное впечатляло даже мой привыкший ко всему разум. Вся привокзальная площадь, улица Горького и все прилегающие переулки были намертво, монолитно забиты бесконечным, колыхающимся человеческим морем. Сотни тысяч ликующих москвичей, студентов, рабочих передовых столичных заводов, побросав смены, пришли встречать своих ледовых героев.

Я вгляделся в толпу, сканируя лица привычным тренерским взглядом. Там, у самого края перрона, стояли мои родители. Мама сжимала в руках букет увядших, но таких родных полевых цветов, папа улыбался. Они плакали. Я не плакал. Тренер не плачет. Но внутри, под бронёй спокойствия, что-то тёплое и живое медленно оттаяло. За последние полгода, с тех пор как в конце пятьдесят второго я попал в это четырнадцатилетнее тело, я прошёл путь, на который у других уходят десятилетия. И эта толпа, кричащая наши имена, была лучшим подтверждением того, что я всё делаю правильно.

Гремели сводные военные оркестры ВВС МВО, в прохладный весенний воздух взлетали огромные охапки живых цветов. Гигантские транспаранты «Слава сталинским соколам льда!» и «Привет героям Дортмунда и Давоса!» ярко полыхали на солнце чистым кумачом.

Едва Таня Лихарева, Люда, Олег, Стас, Нина и остальные ребята, сияя счастливыми улыбками, шагнули из тамбура на обледенелую подножку, весь вокзал буквально сорвался с петель от оглушительного, громоподобного многотысячного «Ура!», заглушившего рев паровоза. Таня закрыла лицо руками — она плакала. Люда обняла Олега, и они стояли так, не в силах разжать объятия. Олег, обычно сдержанный, утирал слёзы кулаком, не стесняясь ни камеры, ни генералов.

Нас мгновенно, бережно подхватили на руки десятки крепких парней — рабочих завода «Динамо», студентов МГУ, курсантов военного училища — и сквозь этот живой, плачущий от искреннего восторга коридор триумфально понесли к шеренге открытых правительственных ЗИСов. Я позволил себя нести, сохраняя на лице лёгкую, сдержанную улыбку, лишь изредка кивая людям, тянущим ко мне руки.

Уже через два часа в ослепительно белом, залитом светом хрустальных люстр Свердловском зале Кремля состоялась официальная, торжественная церемония государственного награждения. Глава Президиума Верховного Совета Николай Шверник под непрекращающиеся слепящие вспышки фотокамер репортёров «Правды» и «Известий» сдержанно, чинно и по-аппаратному строго вручал моим ребятам ордена и удостоверения.

Таня Лихарева, когда Шверник прикреплял к её груди орден Трудового Красного Знамени, покраснела до корней волос и пробормотала: «Спасибо, товарищ Шверник… я… я не ожидала…» Люда Белоусова, обычно сдержанная, расплакалась прямо на сцене, и Шверник, улыбнувшись, по-отцовски похлопал её по плечу. Олег и Стас стояли строем, чеканя каждое слово: «Служу Советскому Союзу!» — и зал аплодировал им стоя.

Но в этих кремлёвских стенах все без исключения — от министров до генералов — прекрасно понимали, кто именно является истинным, теневым архитектором этой оглушительной ледовой победы. Моим притихшим фигуристам в их немыслимые четырнадцать-шестнадцать лет официально, под бурные аплодисменты зала присвоили высшие спортивные звания Заслуженных мастеров спорта СССР. Наших девушек и парней наградили солидными орденами Трудового Красного Знамени. Мне же, как скромному «юному читинскому консультанту ВВС», Шверник, едва заметно подмигнув, приколол на грудь орден «Знак Почёта».

Я смотрел на этот орден — маленький, серебряный, с красной эмалью — и думал: полгода назад я был просто тренером-одиночкой, который знал, как ломать и пересобирать людей ради результата. А сегодня стою в Кремле, с орденом на груди, рядом с людьми, которые переписывают историю. Жизнь — странная штука. Но я не жалею ни об одной сбитой коленке, ни об одной бессонной ночи над чертежами. Это цена. И она того стоила.

Что ж, для пятнадцатилетнего пацана в этой переписанной реальности — более чем авторитетный, солидный старт номенклатурной карьеры и отличная броня от любых будущих аппаратных наездов.

А вот на самую закуску, когда официальный кремлёвский пафос отгремел и стрелки часов плавно подобрались ближе к полуночи, за мной, Василием Сталиным и Всеволодом Бобровым прямо к служебному выходу подкатил неприметный, с наглухо зашторенными окнами чёрный автомобиль МГБ. В салоне пахло дорогой кожей и оружейным маслом. Без лишних слов и суеты машина рванула с места, унося нас по пустынным ночным улицам столицы на Ближнюю дачу — туда, где за глухим высоким забором в Кунцево собирался узкий, закрытый и самый опасный круг лиц, допущенных к главной, охраняемой МГБ тайне уходящего века.

Машина мчалась по пустой Москве. Я смотрел в окно на освещённые фонарями улицы, на Кремль, который сиял вдали рубиновыми звёздами. Василий Сталин сидел напротив, курил папиросу и смотрел на меня с каким-то странным, изучающим взглядом. Бобров молча смотрел в окно, его профиль был жёстким, сосредоточенным.

— Ну что, Сева, — нарушил я молчание ровным, спокойным голосом, — готов к Базелю?

Бобров медленно повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я знал по тренировкам.

— Готов, Владимир. Ребята горят. Ждём не дождёмся, когда вкатимся в швейцарский лёд.

— Канадцы не дремлют, — предупредил я, не повышая тона. — Они будут изучать наши матчи. Готовить контртактику.

— Пусть готовят, — усмехнулся Бобров. — Мы их всё равно переиграем. У нас есть то, чего у них нет — ты.

Я лишь чуть заметно кивнул. Впереди была главная битва. И я знал: мы победим. Эмоции — для слабых. На льду нужна только холодная, расчётливая ярость.

В просторном, наглухо закрытом и обшитом благородным тёмным дубом кабинете Хозяина царила на удивление непринуждённая, почти семейная обстановка, начисто лишённая кремлёвского официоза. Иосиф Виссарионович Сталин, неторопливо пыхтя своей неизменной трубкой, из которой струился ароматный дым табака «Герцеговина Флор», сидел во главе массивного стола. Лаврентий Берия хитро, по-кошачьи щурился из-под поблескивающих стёкол золотого пенсне, а Николай Власик, отставив в сторону служебную кобуру, лично и бережно разливал по хрустальным бокалам прохладную, рубиновую «Хванчкару».

Едва мы расселись, я, ничуть не робея перед грозными вершителями судеб огромной империи, вальяжно откинулся на глубокую спинку мягкого кожаного кресла. Поймав кураж, я выдал первую саркастическую поддёвку, глядя прямо в хитрые глаза всесильного главы Спецкомитета:

— Ну что, Лаврентий Павлович, как там поживают наши лондонские патенты на инновационные коньки с пластиковым стаканом? Американские и канадские спортивные фирмы, небось, уже оборвали вам все закрытые телефоны Внешторга, на коленях умоляя продать секретные лекала? А то ведь их хвалёные сборные на следующем чемпионате мира без нашего ноу-хау рискуют выглядеть как стадо неповоротливых коров на весеннем льду.

Берия от такой запредельной, немыслимой для Кунцево наглости аж поперхнулся глотком дорогого вина, смешно закашлялся, но скрывать довольную, торжествующую ухмылку даже не подумал:

— Твоя правда, читинский наглец, роют землю капиталисты, аж пар из ноздрей идёт! — довольно потёр руки Лаврентий Павлович, поправляя воротник френча. — Алексей из Внешторга ежедневно докладывает: валюта от этих твоих «роялти» за советский пластик и титан уже потекла в казну Спецкомитета таким плотным, золотым потоком, что нашему Курчатову на новые центрифуги для уранового проекта теперь с лихвой хватит. На десять лет вперёд программу перевыполним!

— То-то же, — хмыкнул я, отпивая из бокала и переводя уверенный взгляд на притихшего Сталина-старшего. — А вы, Иосиф Виссарионович, зря в Давосе свою фетровую шляпу так низко на глаза натягивали, думали — не признают? Американский атташе по культуре, когда вас на трибуне в плотной толпе советских рабочих-стахановцев случайно в бинокль разглядел, три дня потом валидол горстями пил и заикался. В их Госдепе в Вашингтоне до сих пор официальную ноту протеста составить не могут — у них мозги набекрень съехали. Не понимают, то ли это был тайный стратегический визит главы сверхдержавы, то ли Коба просто решил на выходных инкогнито в Швейцарию смотаться, горячих русских пирогов под музыку Моцарта поесть.

Сталин несколько секунд молча смотрел на меня в упор своим знаменитым, гипнотическим взглядом, а затем долго, тихо и хрипло рассмеялся в свои седые, прокуренные усы, с видимым удовольствием качая головой.

— Нэт, вы только послушайте этого хрыча в коротких штанишках! — с характерным, густым грузинским акцентом произнёс вождь, переводя весёлый взгляд на улыбающегося Власика. — Сам чуть главный кабак ВВС в гостинице «Советская», под эти свои песни из будущего, не разнёс! Помните, как дама из ЦК, Фурцева, после вашего выступления в номере пыталась вас усовестить? А вы ей, пьяный в дым, «Я куплю змею, или даже черепаху…» спели! Власик тогда чуть челюсть не уронил от хохота, Берия вообще дар речи потерял. А Фурцева потом с вами же пила и песни горланила! Неделю потом в ЦК найти не могли! А теперь нас тут, старых революционеров, международной дипломатии учит! Ладно, шутки в сторону, Владимир. Главное дело нами сделано. Авторитет советского искусства, науки и спорта мы на Западе зацементировали так, что не оторвёшь.

Сталин сделал паузу, выпустил облако дыма и продолжил уже серьёзнее:

— А Никиту Хрущёва с его ближайшими подельниками-заговорщиками парни Власика по линии МГБ уже аккуратно, без шума этапировали в Новосибирск, на самые дальние хозяйственные объекты. Хрущёв — под присмотром, его дружок Маленков — под домашним арестом, остальные — по разным направлениям. Без судов, без трибуналов. Просто исчезли. История про них забудет через месяц.

Он посмотрел на меня в упор:

— Так что за свой тыл, товарищ Ворон, можете больше не беспокоиться — работайте спокойно. Но помните: это моя заслуга. Не забывайте, кто дал вам эту свободу.

— Не забуду, Иосиф Виссарионович, — тихо ответил я, сохраняя спокойствие. — Всегда буду помнить.

В кабинете Кунцевской дачи воцарилась короткая, веская и звенящая тишина. Я медленно, с достоинством поднялся со своего глубокого кожаного кресла, неторопливым шагом подошёл к замершему в углу Всеволоду Боброву. Великий Сева с законной гордостью за советский спорт, но и с едва заметной, понятной каждому амбициозному мастеру долей зависти смотрел на приколотые к нашим кителям ордена. Я крепко, по-мужски положил руку ему на широкое плечо. Мой взгляд в одну секунду стал предельно серьёзным, жёстким и тренерским, устремлённым прямо в душу капитана:

— Ну что, Сева… Свою часть великого Дортмундского и Давосского гамбита мы с фигуристами выполнили на все сто процентов, — негромко, но так, что каждое слово весомо падало в тишину кабинета, произнёс я. — Фигурная Европа и Америка сейчас лежат у наших ног, их вековая ледовая гегемония растоптана в прах под натиском наших технологий. Теперь, Сева, наступает ваша официальная очередь. Твой черёд, капитан.

И проговорил тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память:

— Четыре хоккейных звена вкатаны на тренировках до автоматизма. Новые гибкие канадские клюшки в заводских ящиках ждут своего часа. Пучков свою защитную маску примерил, и та самая стойка «бабочкой», теперь станет кошмаром для противника. В марте, в швейцарском Базеле, вы обязаны на глазах у всего мира живьём закопать канадцев в лёд их же собственными, но доведёнными нами до абсолюта методами грядущего века!

Бобров смотрел на меня, и я видел, как в его глазах разгорается огонь. Тот самый огонь, который я видел у пацанов в Марьиной роще. Огонь победителей.

— А мы… — продолжил я, — мы всей нашей фигурной бандой, вместе с Иосифом Висарионовичем и Лаврентием Павловичем, обязательно будем тайно сидеть на швейцарских трибунах инкогнито и орать во всё горло, поддерживая вас до победного финала! Не подведи, командир! Вся страна на вас смотрит!

Бобров после моих слов азартно, до побелевших суставов и глухого хруста сжал свой огромный кулак. В его глазах мгновенно вспыхнул тот самый яростный, неукротимый хоккейный огонь, который заставлял трепетать любую канадскую защиту.

— Не подведём, Владимир. Лёд по швам треснет, но золото в Москву привезём, — хрипло, но монолитно отрезал Сева.

Он говорил тихо, но я знал: за этими словами стоит вся его жизнь. Вся его борьба. Вся его любовь к хоккею.

Василий Сталин от избытка переполнивших его чувств победно и громогласно хлопнул тяжёлой ладонью по дубовому столу, так что зазвенели хрустальные бокалы с «Хванчкарой», а Берия довольно закивал, поблёскивая стёклами пенсне. Сам Хозяин Кремля одобрительно затянулся трубкой, выпуская плотное облако ароматного дыма.

Я смотрел на них — на Сталина, Берию, Боброва, Василия — и думал: вот они, люди, которые переписывают историю. И я — один из них.

Колёса новой, переписанной попаданцем истории Советского Союза совершили очередной, грандиозный и абсолютно необратимый оборот. Ледовая хоккейная армия ВВС была полностью, до последнего патрона готова к своему главному, сокрушительному штурму планеты.

Впереди был Базель. Впереди была победа.

Впереди — вторая книга.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»