Глава 22. Прощание (исправленная)

Война не даёт времени на любовь. Она лишь позволяет на мгновение прикоснуться к ней — и тут же отнимает.

Утро началось с новостей.

Скиф ещё не успел допить чай, принесённый Соколовым, когда из штаба вышел посыльный и направился прямо к нему. По лицу красноармейца было видно: случилось что-то серьёзное.

— Товарищ старший лейтенант, полковник Горелов просит вас и капитана Зацепина в штаб. Срочно.

— Иду.

В штабе уже собрались все командиры. Горелов стоял у карты, испещрённой красными стрелами, и лицо у него было мрачнее тучи. Рядом, как всегда, находился Князев — особист за последние недели стал почти неотъемлемой частью штаба, и пилоты привыкли к его молчаливому присутствию.

— Товарищи командиры, — начал Горелов без предисловий. — Получен приказ. Немцы прорвали фронт под Смоленском. Танковая группа Гота соединилась с частями Гудериана, наши армии в полуокружении. Ставка требует перебросить всю доступную авиацию на смоленское направление.

— Когда? — спросил Зацепин.

— Завтра на рассвете. Полк перебазируется на аэродром под Вязьмой. Все исправные машины — туда. Тыловые службы, госпиталь, технический состав — следом, на грузовиках.

Скиф переглянулся с Зацепиным. Вязьма — это уже полпути до Москвы. Если немцы прорвались так далеко, значит, фронт посыпался серьёзно.

— Что со Смоленском? — спросил он.

— Пока держится. Но если не удержать — немцы выйдут на оперативный простор. Дальше — Вязьма, Можайск, Москва. Понимаете, что это значит?

Все понимали.

— Задача на сегодня: подготовить машины к перелёту. Учебные вылеты отменяются. Всем отдыхать. Завтра — трудный день.

Когда Скиф вышел из штаба, солнце уже поднялось над лесом. Аэродром жил обычной жизнью: техники возились у машин, заправщики тянули шланги, из столовой пахло кашей. Но теперь над этой обыденностью висело незримое напряжение. Все знали: скоро они уйдут. И неизвестно, вернутся ли.

В санчасть он зашёл после обеда.

Лида была одна в перевязочной — раскладывала бинты по стерильным коробкам. Увидев Скифа, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри.

— Вы сегодня рано. Ещё и боя не было.

— Боя не будет. Завтра перебазирование.

Улыбка погасла.

— Куда?

— Под Вязьму. Смоленское направление.

— Это далеко?

— Далеко. Полк перелетит завтра. Госпиталь — следом, на машинах. Ты, наверное, поедешь с ранеными.

Лида опустила руки. Секунду она молчала, потом спросила тихо:

— А Саша? О нём ничего не слышно?

Скиф покачал головой.

— Пока нет. Но я оставлю запрос в штабе. Если будут новости — их перешлют в Вязьму. Я лично проверю.

— Спасибо.

Она снова улыбнулась, но теперь улыбка была другой — грустной, прощальной. Скиф вдруг понял: она прощается не с ним. Она прощается с Могилёвом. С местом, где она ждала Сашу. Где каждый угол напоминал о нём.

— Я пойду, — сказал он. — Дела.

— Идите. И… товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Берегите себя. Вы всем нужны.

Он не ответил. Просто кивнул и вышел.

На крыльце он остановился. Ему хотелось сказать ей что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она запомнит. Но он не знал, что именно. Все слова казались ненужными.

Сзади скрипнула дверь. Лида вышла на крыльцо и встала рядом.

— Вы ещё здесь? — спросила она.

— Ухожу.

— Знаете… — она запнулась. — Я рада, что познакомилась с вами. Вы хороший человек. И хороший командир.

— Спасибо.

— И ещё… — она вдруг шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то понять, легко поцеловала его в щёку. — Это на удачу. Возвращайтесь.

Он стоял, ошеломлённый. Щека горела. Лида уже отступила на шаг, и в её серых глазах он прочёл: это был не жест любви. Это был жест дружбы. Сестринский. Последний.

— Я вернусь, — сказал он хрипло. — И вы… берегите себя.

— Я постараюсь. У меня есть ради кого.

Она улыбнулась — и в этой улыбке снова был Саша. Её Саша. Которого она ждала. Которому была верна до конца.

Скиф развернулся и зашагал прочь. Он не оглядывался. Не потому, что не хотел. Просто знал: так правильно.

--

На рассвете полк поднялся в воздух.

Двадцать одна машина — всё, что осталось после месяца боёв. Они шли на восток, к Вязьме, оставляя позади горящий Могилёв, разбитые переправы, могилы товарищей и обломки сбитых самолётов.

Скиф вёл группу и думал о Лиде. О её серых глазах. О её последнем поцелуе — лёгком, почти невесомом, как прикосновение ветра. О том, как она сказала: «Возвращайтесь».

Он знал: она всё ещё ждёт Куронена. И будет ждать до последнего. Потому что такие, как она, не предают. Даже когда надежды почти не осталось. Даже когда война каждый день забирает тех, кого они любят.

И он уважал это. Может быть, даже больше, чем если бы она ответила взаимностью.

Под крылом проплывали леса, поля, деревни. Война продолжалась. Впереди был Смоленск. И Москва. И ещё три года боёв.

Где-то там, в тылу, ждали Надя и Леночка — жена и дочь человека, чьё тело он носил. И он обязан был вернуться к ним. Хотя бы ради памяти того, настоящего Степанова.

А Лида… Лида осталась в Могилёве. В его памяти. Сероглазая медсестра, которая научила его тому, что на фронте есть место не только потерям. Но и верности. Той самой, которая не требует ничего взамен.

Он коснулся щеки — той самой, к которой прикоснулись её губы, — и усмехнулся. Война отняла у него всё. Но оставила ему это. И этого было достаточно.

Впереди показались дымы — сигнал «свои». Аэродром Вязьма-Южная. Новая глава войны. Новая надежда. И новая боль, которая, он знал, ещё придёт.

Но пока он летел. И пока он был жив.