Глава 20. Лида

Война забирает людей. Но иногда она же их и даёт.

Подъём был ранним, но вылет отложили.

Сводка от разведки подтвердила: ночью немцы начали форсирование Днепра сразу в трёх местах — под Шкловом, Быховом и южнее, у деревни Борколабово. Танковые дивизии Гудериана, не дожидаясь полного сосредоточения, рвались к переправам. Наша пехота держала берег, но силы были неравны. Авиацию бросили на штурмовку плацдармов.

Скиф стоял у штаба, ожидая окончательного приказа. Утро было серым, ветреным. Низкие облака цеплялись за верхушки сосен, обещая дождь. Рядом прохаживался Зацепин, нервно постукивая пальцами по планшету. Лётчики ждали у машин, техники в последний раз проверяли моторы. От реки тянуло сыростью, смешанной с запахом гари — где-то на западе уже горели разбомблённые переправы.

Из штаба вышел Горелов, неся карту с пометками.

— Плацдарм у Борколабово — самый опасный. Туда переправляются танки. Задача: удар по переправе. Работаем двумя группами. Зацепин — ваша эскадрилья бьёт по понтонам. Степанов — ваша группа прикрывает и штурмует восточный берег, где уже накопилась техника. Вылет через час.

— Есть, — ответили оба.

Скиф развернулся к своим, но Горелов окликнул его:

— Степанов, задержись.

Скиф обернулся.

— В санчасть зайди. Там тебя ищут.

— Кто?

— Медсестра новая. Лида Акимова, кажется. Сказала, что у неё к тебе какое-то дело.

Скиф нахмурился. Медсестра? Он ни с кем из медперсонала близко не общался. Разве что в первый день, когда его, оглушённого, перевязывали после падения на Карпово. Но тогда там была другая — пожилая, уставшая женщина, которая бормотала что-то про «контузию».

— Зайду, — пообещал он.

--

Санчасть располагалась в бывшей сельской школе, в двух километрах от аэродрома. Одноэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами, затянутыми брезентом. Рядом стояли санитарные полуторки, на носилках лежали раненые — те, кого не успели эвакуировать в тыл. Воздух был пропитан запахом карболки, крови и табачного дыма.

Скиф вошёл внутрь. В коридоре, заставленном койками, сновали санитарки. Где-то стонал раненый, в углу тихо плакал молодой боец. Пожилая медсестра, протиравшая инструменты, подняла голову:

— Вы к кому, товарищ старший лейтенант?

— Мне нужна Лида Акимова. Говорят, она меня искала.

— Лида? — женщина обернулась. — Лида, тут к тебе пришли!

Из дальней комнаты вышла девушка.

Она была молодой — лет двадцать, не больше. Светлые волосы выбивались из-под косынки, серые глаза смотрели серьёзно, но в уголках губ пряталась тень улыбки. Халат был великоват, рукава закатаны до локтей, на груди — пятно от йода. В руках она держала стопку бинтов.

— Вы — старший лейтенант Степанов? — спросила она.

— Так точно. А вы — Лида Акимова?

— Да. Я неделю как при штабе полка. Медсестра.

Она помолчала, словно подбирая слова.

— У меня к вам просьба. Вернее, не к вам лично. К вашему пилоту. Лейтенанту Куронену. Александру Куронену. Он из вашей группы.

Скиф напряг память. Куронен. Молодой пилот, прибыл с пополнением на прошлой неделе. Налёт — пятнадцать часов. Летал в паре с Орловым. Запомнился тем, что неплохо держал строй и не терялся на виражах. Высокий, светловолосый, с твёрдым подбородком и спокойным взглядом — такие обычно становятся хорошими лётчиками, если выживают в первых боях.

— Что с ним? — спросил он.

— Я не знаю. Он… он мой… — она запнулась, на щеках проступил румянец. — Мы знакомы. Ещё до войны. Из одного города. Он писал мне, когда узнал, что я здесь. А потом перестал. Три дня назад был вылет, и с тех пор — ничего.

Скиф вспомнил. Действительно, был вылет три дня назад — разведка боем под Шкловом. Тогда потеряли одну машину. Но пилот выпрыгнул. Или не выпрыгнул? Он не помнил точно. Слишком много было вылетов, слишком много потерь, чтобы удержать в памяти каждый эпизод.

— Я узнаю, — сказал он. — Куронен — из моего звена. Я выясню.

— Правда? — в её глазах мелькнула надежда. — Вы узнаете?

— Узнаю. И сразу сообщу вам.

— Спасибо! — она чуть не схватила его за руку, но сдержалась. — Я буду ждать.

Он вышел из санчасти и направился к штабу. На душе было странно. Эта девушка, её серые глаза, её тревога за своего Сашу — всё это задело что-то, что он давно старался не трогать. Что-то человеческое, живое, не связанное с тактикой, сводками и боевыми вылетами.

В штабе он поднял сводки. Куронен Александр. Младший лейтенант. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался. Числится пропавшим без вести.

— Пропавшим, — повторил Скиф.

Он знал, что это значит. «Пропавший без вести» — это не «погибший». Это хуже. Это неизвестность, которая может длиться месяцами. А для тех, кто ждёт, — вечностью.

До вылета оставалось меньше часа. Он отложил сводку и пошёл к машинам.

--

Бой у Борколабово был тяжёлым, но быстрым.

Немцы успели навести понтонный мост ещё затемно и теперь перебрасывали на восточный берег танки и пехоту. Скиф вёл свою группу на высоте шестьсот метров. Внизу, в серой дымке, извивалась лента Днепра, расцвеченная вспышками разрывов.

— Седьмой, я — База. Видим цель. Понтонный мост в излучине. На восточном берегу — до батальона пехоты и до двадцати танков. Прикрытие — зенитки на обоих берегах и пара «мессеров» на высоте.

— Понял, База. Работаем.

Зацепин повёл эскадрилью на мост. Его машины посыпались вниз, поливая понтоны пулемётным огнём. Один пролёт задымился, но устоял. Зенитки открыли шквальный огонь, и небо расцветилось трассерами.

Скиф повёл группу на восточный берег.

— Работаем по танкам! Пары не разрывать!

Он спикировал на головной танк, поймал его в прицел и дал длинную очередь. Трассеры прошили моторный отсек, Pz.III задымил и встал, перегородив дорогу остальным. Гасанов добавил по второму. Логинов с Самохиным — по грузовикам с пехотой. Воронов со своим звеном прикрывал сверху.

Но «мессеры» уже были тут. Два звена — восемь машин — заходили со стороны солнца. Воронов связал их боем, но один «мессер» проскочил и сел на хвост Семёнову.

— Семёнов, сзади! — крикнул Скиф.

Семёнов рванул в вираж, но поздно — очередь прошила его крыло. «Ишачок» задымил.

— Прыгай!

Парашют раскрылся. Скиф проводил его взглядом: живой. Но «мессер» уже доворачивал на расстрел беззащитного парашютиста. Такого нельзя было допустить.

Скиф рванул ручку и пошёл в лобовую. Немец не ожидал — отвернул в последний момент, и очередь Скифа прошла по касательной, зацепив хвостовое оперение. «Мессер» задымил, вышел из боя. Семёнов приземлился где-то в лесу.

— Уходим! — скомандовал Зацепин. — Мост горит, задача выполнена!

Группа вышла из боя. Потери: два «Ишачка» сбиты, оба пилота выпрыгнули. Но и переправа была разрушена: понтоны горели, танки на восточном берегу стояли без хода, пехота залегла. Наступление на этом участке задержали как минимум на сутки.

Вернулись на базу к полудню, злые, уставшие, пропахшие порохом.

Скиф едва успел выбраться из кабины, как к нему подошёл Соколов с неизменной кружкой чая.

— Держите, товарищ старший лейтенант. Пока горячий.

— Спасибо.

— Там это… медсестра приходила. Спрашивала, когда вы вернётесь.

— Лида?

— Она самая. Я сказал, что к обеду будете. Она просила зайти.

Скиф кивнул. Он и сам собирался — обещал ведь.

--

В санчасти было тише, чем утром. Раненые, которых привезли за ночь, уже прооперировали, и теперь они спали под действием морфия. Лида сидела за столом в углу, заполняя бумаги. Увидев Скифа, она отложила ручку и встала.

— Вы вернулись.

— Вернулся. — Он опустился на табурет напротив, снял шлемофон, провёл ладонью по волосам. — Был в штабе. Поднял сводки.

— И? — она подалась вперёд, в глазах — тревога.

Скиф помедлил. Он знал, что сейчас скажет ей то, что она боится услышать, но что всё же лучше, чем полная неизвестность.

— Куронен Александр. Вылет 8 июля, разведка в районе Шклова. Сбит зенитным огнём. Парашют не наблюдался.

Лида замерла. Он видел, как побелели её пальцы, сжавшие край стола.

— Это значит…

— Это значит, что он пропал без вести. Не погиб. Просто не вернулся.

— Парашют не наблюдался, — тихо повторила она. — Но это же не значит, что он не выпрыгнул?

— Не значит. Мог выпрыгнуть ниже, могли не заметить. Мог сесть на лес, а оттуда выбираться к своим. Война знает сотни случаев, когда пилоты возвращались через неделю, через две. Я сам видел.

Он говорил правду. Сорокин вот вернулся. Кравченко выбирался из-под Орши. Лапин погиб, но многие выживали.

Лида подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела — долго, внимательно, словно пытаясь понять, не обманывает ли он её.

— Вы верите, что он жив? — спросила она.

Скиф выдержал её взгляд.

— Я верю, что пропавший без вести — это не приговор. Я видел слишком много случаев, когда люди возвращались. Поэтому — да, я верю.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам.

— Я буду проверять сводки каждые три дня. Если что-то появится — сразу к вам.

— Я буду ждать.

Она улыбнулась — грустно, но светло. И от этой улыбки у него что-то сжалось внутри. Он вдруг понял, что хочет видеть эту улыбку снова. Не грустную — радостную. Хочет быть тем, кто принесёт ей добрую весть.

И одновременно он понимал: эта улыбка — не для него. Она — для Саши. Того самого парня из десятого класса, который дёргал её за косички и читал Есенина. Который обещал вернуться. Которого она будет ждать до последнего, сколько бы ни прошло времени.

Скиф встал.

— Я пойду. Завтра, наверное, опять вылеты.

— Идите. И… товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Берегите себя. Вы всем нужны.

Он не ответил. Просто кивнул и вышел.

--

Вечером, когда стемнело, он сидел у своего «Ишачка» и смотрел на звёзды. Соколов, как всегда, был рядом — возился с движком, что-то подкручивал. Молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Ну что, командир. Познакомились с новой сестричкой?

— Познакомился.

— Хорошая девушка. Я её видел — всех раненых на ноги ставит. И не ноет, не жалуется. Такие на фронте — редкость.

— Знаю.

Соколов выпрямился, вытер руки ветошью.

— Только у неё, говорят, жених есть. Лётчик. Из ваших. Куронен, кажется.

— Есть, — подтвердил Скиф.

— Ну-ну. — Соколов свернул цигарку, закурил. — Я вам уже говорил. Только вы не слушаете.

— Я слушаю. Просто не могу иначе.

— Можете. Но не хотите.

Скиф не ответил. Старый техник был прав. Он мог бы не ходить в санчасть. Мог бы не думать о ней. Мог бы просто воевать, как воевал до этого. Но теперь у него появилась ещё одна причина возвращаться. Даже если эта причина никогда не будет его.

— Сердце — не казённое, — сказал Соколов, бросая окурок. — Его не залатаешь заплаткой, как крыло.

— Знаю.

— Ну, как знаете. Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

Соколов ушёл. Скиф остался один. Он смотрел на звёзды и думал о девушке с серыми глазами, которая сидит сейчас в полутьме санчасти и перечитывает старое письмо. О девушке, которая верит, что её Саша вернётся. И которую он, Скиф, готов ждать — просто ради того, чтобы когда-нибудь увидеть её по-настоящему счастливой.

Где-то на западе глухо ухали разрывы. Фронт не спал. Завтра снова в бой.