Глава 17. Передышка

Война — это не только бои. Это ещё и часы ожидания. И sometimes эти часы тяжелее любого боя.

Утро после налёта на Бобруйск выдалось неожиданно тихим.

Скиф проснулся позже обычного. Солнце уже поднялось над лесом и заливало казарму тёплым июньским светом. Он лежал на койке, прислушиваясь к звукам аэродрома: где-то далеко гудел движок — техники прогревали моторы; под окном переговаривались двое; из столовой тянуло запахом каши и свежего хлеба. Обычное утро. Почти мирное. Только на западе, за горизонтом, всё ещё грохотало.

Он сел, натянул сапоги. Тело ныло после вчерашних перегрузок — спина, плечи, шея. Сказывались дни непрерывных боёв. Но голова была ясной.

В дверь постучали.

— Разрешите, товарищ лейтенант?

Вошел Воронов-младший. Он был в свежей гимнастерке, выбрит, собран. Только под глазами залегли тени, выдавая бессонную ночь.

— Полковник Горелов просит вас в штаб. И ещё — там почта пришла.

— Почта?

— Да. Первая за неделю. Письма из дома.

Скиф кивнул. Письма. Для пилотов это было событие — весточка из мирной жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.

— Сейчас приду.

--

В штабе было накурено. Горелов сидел за столом, перебирая бумаги, и выглядел уставшим, но довольным. Перед ним стоял Зацепин, уже в лётной форме — видимо, собирался на очередной вылет.

— А, Степанов. Присаживайся.

Скиф сел.

— Докладываю обстановку. После вчерашнего налёта немцы зализывают раны. Авиаразведка подтвердила: аэродром под Бобруйском выведен из строя минимум на трое суток. Налёта на Могилёв не будет.

— Это хорошо, — сказал Скиф.

— Это отлично. Но расслабляться рано. Противник перебрасывает резервы к Днепру. Через пару дней начнут форсирование. У нас есть передышка — может, день, может, два. Надо использовать её с толком.

— Учебные вылеты? — спросил Зацепин.

— Именно. И ещё кое-что. — Горелов взял со стола лист бумаги. — Приказ из штаба дивизии. За успешное проведение операции под Бобруйском сводной группе объявлена благодарность. А вам, лейтенант Степанов, присвоено звание старшего лейтенанта. Поздравляю.

Скиф встал.

— Служу Советскому Союзу.

— Знаю, что служишь. — Горелов чуть усмехнулся. — И хорошо служишь. Но это не всё. Пришло представление на ордена. На вас — Красного Знамени. На пилотов вашей группы — Красной Звезды. На погибших — посмертно.

Он помолчал.

— Лапина включили. И Ковалева. И Решетникова. И Белкина. И Потапова. За каждого из них я подписал бумаги. Это всё, что мы можем для них сделать.

Скиф кивнул. Он знал: ордена не вернут погибших. Но для живых это было важно. Они должны знать, что товарищей не забыли.

— Есть ещё одно, — сказал Горелов. — Из госпиталя вернулись двое пилотов вашей группы. Те, что были ранены в первый день. Помните таких?

— Раненые в первый день? — Скиф напряг память. — Да, трое в лазарете. Но я думал, они ещё не встали.

— Двое встали. Третий пока нет, но обещают через неделю. Так что ваша группа пополняется.

— Кто именно?

— Сержант Дронов, — Горелов заглянул в бумагу. — Нет, это техник. Пилоты — лейтенант Бессонов и младший лейтенант Самохин.

— Самохин у меня в строю, — сказал Скиф. — Он вернулся ещё на Карпово.

— Значит, другой Самохин. Однофамилец. Бывает.

Скиф кивнул. Действительно, бывает. На фронте вообще многое бывает — и совпадения, и чудеса, и потери.

— Ладно, — Горелов поднялся. — Идите. Готовьте людей. Завтра — учебные вылеты. Послезавтра — возможно, снова в бой.

--

У штаба Скифа ждал Соколов.

Старый техник стоял, привалившись плечом к стене, и курил. Увидев Скифа, он выпрямился.

— Поздравляю с повышением, товарищ старший лейтенант.

— Спасибо. Ты уже знаешь?

— На аэродроме всё знают. Особенно когда новости хорошие. А плохие — ещё быстрее.

— Это точно.

— Там ваши пилоты письма разбирают, — Соколов кивнул в сторону казармы. — Почта пришла. Шумят, как дети.

Скиф направился к казарме. Ещё на подходе он услышал гомон. В общей комнате, где жили пилоты сводной группы, собрались все, кто был свободен от дежурства. Они сидели на койках и на полу, разбирая конверты. Почтальон — молодой парень в выгоревшей пилотке — стоял в дверях и улыбался.

— Товарищ старший лейтенант! — окликнул его Гасанов. — Вам письмо!

Скиф взял конверт. Обратного адреса не было — только фамилия: «Степанову Е. В.». Он открыл его. Внутри был сложенный вчетверо тетрадный листок.

«Женя, родной. Мы живы. Мама болеет, но держится. Отец ушёл на фронт в июне, вестей пока нет. Леночка спрашивает о тебе каждый день. Мы молимся за тебя. Возвращайся живым. Твоя Надя».

Скиф перечитал письмо. Надя. Леночка. Семья прежнего хозяина тела, лейтенанта Степанова. Жена и дочь. Они где-то там, в тылу, ждут вестей. А тот, кого они ждут, уже мёртв — его место занял чужой человек из будущего.

Он аккуратно сложил письмо и убрал в карман гимнастёрки. Ответить он не мог. Но хранить — будет.

— Товарищ старший лейтенант! — снова окликнул его Гасанов. — А у меня от матери! Пишет, что деревня наша пока цела. Немцы не дошли.

— Это хорошо.

— А у меня от невесты! — подал голос Рыжиков. — Ждёт. Пишет: «Возвращайся скорее».

— Возвращайтесь, — сказал Скиф. — Все возвращайтесь.

Он обвёл их взглядом. Гасанов, Рыжиков, Орлов, Семёнов, Сорокин. И старшие — Логинов, Воронов, Зацепин, который тоже зашёл за письмом. Десять, пятнадцать, двадцать человек. Живые. Пока живые.

— Через полчаса — построение у капониров, — сказал он. — Будем разбирать вчерашний бой.

--

Разбор провели прямо у машин.

Скиф расстелил на ящике карту, испещрённую пометками. Вокруг собрались пилоты — не только его группа, но и первая эскадрилья Зацепина. После вчерашнего налёта они уже не делили себя на «своих» и «чужих». Все были свои.

— Вчера мы сделали главное: ударили первыми, — начал Скиф. — И это сработало. Немцы не ждали, что мы придём к ним на аэродром. Они привыкли, что мы обороняемся. Теперь будут ждать. Значит, в следующий раз будет труднее.

— А в следующий раз мы опять ударим? — спросил кто-то из молодых.

— Может, ударим. Может, будем прикрывать наши бомбардировщики. Может, перехватывать немецкие. Война — это не только штурмовки. Но главное, чему вы должны научиться, — это работать в паре.

Он поднял прутик и начал чертить на земле — как когда-то на Карпово, в первый вечер. Только теперь вокруг сидели не четверо испуганных мальчишек, а два десятка пилотов, уже понюхавших пороха.

— Пара — это единый организм. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведущий уходит в облака — ведомый идёт за ним. Если ведомый теряет ведущего — он остаётся один и почти наверняка гибнет. Вчера Семёнов чуть не потерял меня — и чуть не погиб. Кто помнит?

Семёнов шагнул вперёд. Он был бледен, но смотрел твёрдо.

— Я виноват, товарищ старший лейтенант. Отстал. Засмотрелся на цистерны.

— Не виноват, — поправил Скиф. — Неопытен. Но теперь ты знаешь, что бывает, когда теряешь ведущего. И в следующий раз не отстанешь.

— Не отстану.

— Садись.

Семёнов сел. Скиф продолжил:

— Теперь о главном. Вчера мы потеряли трёх пилотов. Все выпрыгнули, все живы. Но машины — три штуки — сгорели. Это значит, что завтра в бой пойдут не все. Кто полетит — решит жребий. А пока — учебный вылет. Зацепин, твои готовы?

— Всегда готовы, — усмехнулся капитан.

— Тогда по машинам.

--

Учебный вылет длился два часа.

Скиф гонял группу парами, отрабатывая взаимодействие. Он показывал, как заходить на цель со стороны солнца. Как уходить от преследования виражом. Как прикрывать ведущего при выходе из атаки. Как работать на бреющем, когда зенитки бьют с земли.

Новички старались. Семёнов, вчерашний нарушитель строя, теперь держался за Скифом как привязанный. Сорокин, второй новичок, тоже не отставал. Орлов, уже несколько дней летавший в паре с Рыжиковым, работал чётко, как часы.

После посадки Скиф собрал всех.

— Хорошо. Сегодня — лучше, чем вчера. Завтра — будет ещё лучше. А теперь — отдых.

— Товарищ старший лейтенант, — подал голос Сорокин. — Разрешите вопрос.

— Разрешаю.

— Говорят, вы раньше механиком были. А теперь — лучший лётчик в полку. Как так?

Скиф усмехнулся.

— Долгая история. Когда-нибудь расскажу. А пока — запомни: не важно, кем ты был. Важно — кем ты стал.

Сорокин кивнул. Кажется, понял.

--

Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Машина была в порядке: Соколов постарался, залатал все пробоины, перебрал движок. На фюзеляже уже красовались шесть звёздочек — отметки о воздушных победах. Седьмую Скиф пока не рисовал. Ждал подтверждения.

Подошёл Логинов. Сел рядом.

— О чём думаешь, командир?

— О них, — Скиф кивнул на звёзды. — О тех, кто не вернулся.

— Это нормально. Я после Финской тоже год по ночам не спал. Всё вспоминал лица.

— И как? Прошло?

— Не прошло, — Логинов покачал головой. — Но притупилось. Война — она как мозоль. Сначала больно, потом привыкаешь.

— Привыкать не хочется.

— А кто хочет? Но надо.

Они помолчали. Где-то на западе снова загрохотало. Фронт не спал.

— Завтра опять бой? — спросил Логинов.

— Скорее всего. Горелов сказал, немцы перебрасывают резервы. Если не ударим сейчас — потом будет поздно.

— Тогда ударим.

— Ударим, — подтвердил Скиф.

Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра, возможно, кого-то из этих людей он больше не увидит. Но сегодня они были здесь. Живые. Готовые к бою. И это было главное.