Глава 16. Налёт

Иногда лучшая защита — это нападение. Но каждая такая атака стоит дороже предыдущей.

Вечер накануне вылета выдался душным.

Скиф сидел у своего «Ишачка» и смотрел, как Соколов с Дроновым колдуют над двигателем. Техники работали молча, привычно — старый чистил свечи, молодой подтягивал расчалки. В воздухе пахло бензином, маслом и надвигающейся грозой. Где-то на западе, за лесом, погромыхивало — не то гром, не то далёкая канонада.

— Долго ещё? — спросил Скиф.

— К утру будет готов, — ответил Соколов, не оборачиваясь. — Движок перебрали, пробоины залатали. Ваша семёрка — счастливая.

— Счастливая, — повторил Скиф. — Шестерых потеряли, а она всё летает.

Соколов выпрямился, вытер руки ветошью.

— Шестерых, — сказал он. — За десять дней. Я за двадцать лет столько не терял.

— Я тоже.

Старый техник посмотрел на него. Достал кисет, свернул цигарку, закурил. Дым смешался с гарью приближающегося фронта.

— Лапин-то, — сказал он негромко. — Я его вчера видел. Перед вылетом. Он к вам подошёл, а я стоял в стороне. У него руки дрожали. А глаза — решительные. Я ещё подумал: этот не вернётся.

— Почему?

— Потому что когда человек решается на что-то, что больше его самого, — он либо побеждает, либо уходит. Лапин ушёл.

Скиф промолчал.

— Вы не вините себя, командир, — продолжил Соколов. — Он сам выбрал. Вы ему только дали шанс.

— Шанс умереть?

— Шанс стать кем-то. Из труса — в того, кто заслоняет собой. Это, знаете ли, дорогого стоит.

Он бросил окурок, растёр сапогом.

— Пойду, гляну четвёртую машину. Завтра вам все нужны будут.

— Все, — подтвердил Скиф.

Соколов ушёл. Скиф остался один. Он сидел и смотрел, как сумерки сгущаются над аэродромом. В казарме горел свет — там пилоты готовились к завтрашнему вылету. Кто-то писал письма. Кто-то проверял карты. Кто-то просто лежал, глядя в потолок.

Завтра им предстояло ударить первыми.

--

План налёта разрабатывали в штабе до полуночи.

Полковник Горелов расстелил на столе карту-километровку, прижатую по углам гильзами от снарядов. Вокруг стояли Зацепин, Скиф, начальник штаба и особист Князев — молчаливый, цепкий, всё записывающий в свой блокнот.

— Аэродром под Бобруйском, — Горелов ткнул пальцем в точку на карте. — По данным разведки, там базируются две эскадрильи пикировщиков Ju-87 «Штука». Охрана — звено «мессеров». Немцы планируют утром налёт на Могилёв. Если мы позволим им взлететь — город накроют.

— Сколько всего машин? — спросил Зацепин.

— До тридцати «Юнкерсов», из них пикировщиков — около двадцати. Истребителей прикрытия — восемь-десять. Но они стоят на земле, и это наш шанс.

— Бьём по стоянкам, — сказал Скиф. — Первым заходом — по самолётам. Вторым — по складам ГСМ. Если зажечь топливо — они не взлетят.

— Именно, — кивнул Горелов. — Задача: скрытно подойти на бреющем, ударить на рассвете, пока они спят. Зацепин — ваша эскадрилья идёт первой. Степанов — ваша группа прикрывает и добивает.

— Сколько машин поднимаем? — спросил Скиф.

— Все, что на ходу. Двадцать два истребителя.

Двадцать две машины. Такого количества Скиф не поднимал ещё никогда. Это был не бой — это была операция.

— Вопросы?

— Метеосводка, — сказал Скиф. — Какая облачность?

— Низкая, — ответил начштаба. — До шести баллов. Утренний туман.

— Хорошо. Туман — наше прикрытие.

— Тогда по машинам, — сказал Горелов. — Вылет в четыре утра.

--

Ночь перед вылетом была короткой.

Скиф почти не спал. Он лежал на койке и смотрел в темноту, прокручивая в голове маршрут, заходы, возможные сценарии боя. Думал о Лапине. Думал о Ковалеве. Думал о тех, кого ещё не знал по именам, но кому завтра предстояло подняться в небо вместе с ним.

Где-то за стеной, в соседней комнате, Воронов-младший тихо разговаривал с Логиновым. Их голоса доносились приглушённо, но Скиф различал отдельные фразы.

— …дядя говорит, что если завтра не ударим, через неделю немцы будут в Москве, — говорил Воронов.

— Твой дядя много чего говорит. Но в одном он прав: если мы не остановим их здесь — не остановим нигде.

— Ты боишься?

Пауза.

— Боюсь. Каждый раз боюсь. Но страх — это не повод не лететь.

Скиф закрыл глаза. Логинов был прав. Страх — не повод. Завтра они поднимутся в воздух и сделают своё дело. А что будет потом — не знает никто.

--

Подъём был в три.

Скиф встал, умылся ледяной водой, натянул гимнастёрку. Вышел на крыльцо. Аэродром уже не спал: техники сновали у машин, заправщики тянули шланги, в столовой гремели котелками. Пахло кашей, махоркой и утренней сыростью.

У штаба его ждал Соколов.

— Машины готовы, командир. Восемь штук.

— Все восемь?

— Все. Движки проверил, боекомплект полный, горючего под завязку. Хватит до Бобруйска и обратно.

— Спасибо.

— Не за что. Возвращайтесь.

— Постараюсь.

Соколов хмыкнул, но ничего не сказал.

Через полчаса двадцать две машины стояли на линейке. Пилоты — у крыльев. Скиф обошёл строй своих. Логинов, Воронов, Самохин, Гасанов, Рыжиков, Орлов. И двое новичков — последнее пополнение, ещё не нюхавшие пороха. Семенов, тот самый коренастый парень, который уступил место Лапину, теперь стоял первым из новичков. И ещё один — худой, с острым кадыком, которого Скиф пока знал только по фамилии: Сорокин.

— Задача, — Скиф обвёл строй взглядом. — Мы идём вторым эшелоном. Первая эскадрилья Зацепина бьёт по стоянкам, мы — по складам и добиваем уцелевшие машины. Заход — один. Повторных не будет. Если «мессеры» успеют подняться — связываем их боем и отходим. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда по машинам.

--

Взлетали в предрассветных сумерках.

Туман висел над самой землёй, и Скиф вёл группу над ним, ориентируясь по верхушкам деревьев и руслам рек. Двадцать две машины шли плотно, разбившись на пары. Зацепин — впереди, со своей эскадрильей. Скиф — за ним, со сводной группой.

Приёмник затрещал:

— Седьмой, я — База. Видим цель. Аэродром активен. Немцы прогревают моторы. Успеваете?

— Успеваем, — ответил Скиф.

Он качнул крыльями — сигнал «внимание». Строй подтянулся.

Аэродром под Бобруйском показался в разрыве тумана. Он был большой — с бетонной полосой, ангарами, стоянками. На стоянках рядами стояли «Юнкерсы» — десятки машин с характерными изломами крыльев. У некоторых уже крутились винты: немцы готовились к вылету. Зенитки вокруг аэродрома ещё молчали — расчёты, видимо, не ждали гостей в такую рань.

Зацепин повёл первую эскадрилью вниз.

Двенадцать истребителей посыпались на аэродром, как осы. Трассеры прошили стоянки, ударили по ангарам. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Немцы метались, пытаясь поднять машины в воздух, но было поздно. Через минуту горело уже с десяток самолётов.

Скиф повёл свою группу на склады.

Он зашёл с восточной стороны, прижимаясь к лесу. Склады ГСМ — цистерны с горючим, бочки с маслом, ящики с боеприпасами — стояли у края аэродрома, прикрытые маскировочными сетями. Но сети не спасли. Первая же очередь прошила цистерну, и в небо взметнулся столб огня.

— Горит! — крикнул кто-то.

Гасанов добавил по второй цистерне. Логинов и Самохин — по ящикам с боеприпасами. Рыжиков и Орлов прошли над ангарами, расстреливая уцелевшие «Юнкерсы». Воронов со своим звеном прикрывал группу сверху, высматривая «мессеров».

И «мессеры» появились.

Они взлетали с дальней полосы — те несколько машин, что успели подняться до налёта. Четыре, шесть, восемь… Скиф насчитал десять истребителей. Меньше, чем ожидалось — видимо, часть сгорела на земле. Но всё равно много.

— Воронов! — крикнул Скиф в приёмник. — Свяжи их!

— Принял!

Звено МиГов Воронова пошло на перехват. Остальные продолжали штурмовку. Зацепин развернул эскадрилью на второй заход — теперь били по казармам и вышке КДП. Аэродром превратился в ад: горели самолёты, взрывались цистерны, метались фигурки людей.

Скиф дал очередь по последнему уцелевшему «Юнкерсу» и пошёл на выход. Краем глаза заметил: Семёнов, новичок, отстал. Его «Ишачок» крутился на месте, пытаясь уйти от пары «мессеров».

— Семёнов! — крикнул Скиф в пустоту.

Он развернул машину и пошёл наперерез.

Два «мессера» уже зажимали новичка. Скиф ударил по ведущему — очередь прошила фюзеляж, немец задымил и отвернул. Второй, не ожидавший атаки, тоже вышел из боя. Семёнов выровнял машину.

— Уходи! — Скиф махнул рукой.

Семёнов кивнул и пошёл на восток.

А Скиф остался один.

На него насели сразу трое. «Мессершмитты» заходили с разных сторон, отрезая путь к облакам. Он крутил «Ишачок», уходя от трассеров, но их было слишком много. Одна очередь прошила крыло. Вторая — фюзеляж. Машина вздрогнула, мотор чихнул.

И тут сверху упал Воронов.

Его МиГ-3 спикировал, как ястреб, и ударил по ведущему «мессеру». Очередь прошила кабину, немец рухнул вниз. Второй отвернул. Третий, видя, что численное преимущество потеряно, вышел из боя.

— Уходим, командир! — крикнул Воронов.

Скиф выровнял подбитую машину. Мотор работал с перебоями, но тянул. Вдвоём с Вороновым они пошли на восток.

--

На базу вернулись все.

Двадцать две машины ушли в налёт — девятнадцать вернулись. Три потеряли, но пилоты выпрыгнули с парашютами: кого-то подобрали поисковые группы, кто-то ещё пробирался к своим. Потери — минимальные для такой операции.

Аэродром под Бобруйском горел до вечера. Разведка доложила: уничтожено до двадцати «Юнкерсов», склад ГСМ взорван, полоса выведена из строя. Налёт на Могилёв сорван.

Горелов лично встретил группу на земле.

— Поздравляю, — сказал он. — Отличная работа.

— Спасибо, товарищ полковник, — ответил Скиф.

— Представлю к наградам. Всех. Живых и павших.

Скиф кивнул. Он знал: награды — это важно. Но важнее другое: сегодня они показали, что могут бить первыми. Что война — это не только отступление и оборона. Что они умеют атаковать.

Вечером он собрал группу. Девятнадцать пилотов — все, кто остался после налёта. Свои и из первой эскадрильи. Семёнов стоял в строю, бледный, но живой. Сорокин — тоже.

— Сегодня мы сделали то, чего немцы не ждали, — сказал Скиф. — Мы ударили первыми. И они побежали. Завтра — новый день. И новый бой. Но теперь они знают: мы умеем не только защищаться. Мы умеем наступать.

Строй молчал. Но в глазах у пилотов горел огонь.

— Отдыхайте. Завтра — учебный вылет.

--

Ночью Скиф стоял у своего «Ишачка». Соколов, как всегда, был рядом.

— Долго ещё воевать? — спросил техник.

— Долго, — ответил Скиф. — Очень долго.

— Ничего. Выдержим.

— Выдержим, — повторил Скиф.

Он смотрел на звёзды и думал о том, что где-то там, в будущем, война уже закончилась. Но здесь, в сорок первом, она только начиналась. И до Победы было ещё четыре года.