I. В воздухе

6 июня 1944 года, около 02:27

Нормандия, воздушное пространство над зоной высадки

Рота E, 2-й батальон, 508-й парашютно-пехотный полк, 82-я воздушно-десантная дивизия

Первый лейтенант Роберт П. Матиас — командир взвода

В этот раз я пришёл в себя стоя.

Пол под ногами дрожал так, будто самолёт летел не по воздуху, а мчался по булыжной дороге. Над головой тускло горели красные лампы. Металлическая обшивка ходила мелкой дрожью. Стропы хлопали по каскам, карабины звенели о пряжки, у кого-то между ботинками перекатывалась пустая кружка.

Пахло авиационным бензином, потом, кожей, оружейным маслом и кислой рвотой.

Этот запах я уже знал.

Им пахнут люди, запертые в металлическом ящике и прекрасно понимающие, что через несколько минут им придётся выпрыгнуть из него в темноту.

Но в прошлый раз металлический ящик рухнул на меня сверху.

Теперь он нёс меня по воздуху.

Я стоял у открытой двери C-47.

За спиной теснились американские парашютисты.

Я понял это не по форме, не по американским флажкам на рукавах и не по тяжёлому снаряжению. Я понял по словам, которые люди выкрикивали друг другу сквозь рёв моторов.

Английский язык ударил в сознание готовым смыслом.

Не переводом.

Не набором чужих звуков.

Я знал каждое слово так, будто вырос с ним. Различал акценты. Понимал шутку сержанта у борта, хотя не успел услышать её начала. Знал, что рыжеватого парня с веснушками зовут Гарри. Что радист Тёрнер боится высоты, но никому не признается. Что высокий солдат справа женился за две недели до отправки в Англию и хранит фотографию жены под внутренней подкладкой каски.

Эти знания принадлежали не мне.

Они уже жили в голове человека, чьими глазами я смотрел.

Роберт.

Роберт П. Матиас.

Первый лейтенант.

Командир взвода.

Имя всплыло сразу, но не стало моим.

Меня звали Александр Бессонов.

Старший лейтенант.

Позывной Росомаха.

Аргунское ущелье.

Брестская крепость.

Лаптев.

Кирпичная стена.

Двадцать девятое июня сорок первого.

Смерть.

Всё было на месте.

Только теперь за моей спиной ждали команды люди, которые называли меня лейтенантом Матиасом.

Самолёт резко провалился.

Парашютисты качнулись, удерживаясь за натянутый вдоль борта трос. Чья-то каска сорвалась и покатилась между ботинками. Никто не нагнулся за ней.

Красная лампа мигнула.

В открытой двери стоял выпускающий. За его плечом была ночь — чёрная, холодная, разорванная вспышками зенитных снарядов.

Внизу угадывалась земля.

Не сама земля — огни, которые её обозначали.

Трассирующие пули поднимались навстречу самолётам медленными красными нитями. Изнутри они казались почти ленивыми. Почти красивыми.

Война часто выглядит красиво с безопасного расстояния.

Безопасное расстояние закончилось через секунду.

По обшивке ударило.

Сначала снизу — тяжёлое металлическое «бум», от которого C-47 вздрогнул всем корпусом. Потом по правому борту пробежала быстрая дробь, словно огромный палец провёл по ряду металлических дверей.

Пули вошли в алюминий почти без сопротивления.

Одна пробила борт возле красной лампы.

Вторая ударила человека за моей спиной.

Я не успел повернуться.

По корпусу прошла новая очередь.

В грудь толкнуло тяжело и тупо.

Не одна боль.

Сразу несколько.

Воздух вышел сам.

Под курткой стало горячо.

Мир на мгновение побелел.

Звук исчез.

Не наступила тишина. В ушах остался тонкий ровный писк — такой чистый, будто игла скользнула по самому краю сознания.

Люди открывали рты.

Самолёт трясло.

Выпускающий что-то кричал.

Я видел всё это, но ничего не слышал.

Между двумя ударами сердца пропало несколько секунд.

Когда сознание вернулось, тело Матиаса всё ещё стояло у двери.

Ноги не знали, что человек уже умирает.

Красная лампа погасла.

Загорелась зелёная.

Выпускающий открыл рот.

Команды я не услышал.

Но тело знало.

За мной ждали люди.

Пока офицер не прыгнет, остальные останутся внутри.

Самолёт снова тряхнуло. Где-то впереди вспыхнул другой транспортник. Пламя расползлось по крылу. Из тёмного фюзеляжа посыпались фигурки. У некоторых раскрылись парашюты.

У других — нет.

Я шагнул к двери.

Ветер ударил в лицо.

Холодный воздух ворвался в пробитую грудь и не нашёл там места.

На мгновение я увидел крыло с белыми полосами вторжения, тёмные поля, живые изгороди, горящую ферму и десятки парашютов, медленно опускавшихся под зенитным огнём.

Потом пола под ногами не стало.

Падение оказалось почти спокойным.

C-47 сразу ушёл вверх и в сторону. Статический фал вытянул парашют. Купол раскрылся с ударом, который должен был вырвать плечи.

Тело дёрнулось.

Из груди хлынуло тепло.

Я уже почти не чувствовал боли.

Подо мной была Нормандия.

Поля, разделённые живыми изгородями.

Тёмные дороги.

Вспышки выстрелов.

Медленно падающие парашютисты.

Некоторые висели неподвижно. Другие дёргались под огнём с земли. Один купол загорелся, сложился и потащил человека вниз длинной чёрной полосой.

Кровь наполняла лёгкие.

Каждый вдох становился короче предыдущего.

В памяти Матиаса появилась женщина.

Тёмные волосы.

Светлое платье.

Крыльцо небольшого дома.

Она прикрывала ладонью глаза от солнца и улыбалась человеку, которым я теперь умирал.

Я не успел понять, кем она ему была.

Женой?

Сестрой?

Невестой?

Но чувство оказалось таким сильным, что на несколько секунд стало моим.

Земля приближалась медленно.

Слишком медленно.

Я видел, как подо мной бежит человек. Он тащил за собой парашют, который зацепился за изгородь. Видел ферму с сорванной крышей. Видел немецкую очередь, прошедшую по белому куполу слева.

Вдохнуть больше не получилось.

Воздух вышел изо рта вместе с кровью.

Парашют продолжал нести тело Матиаса к земле.

Я не долетел.

Темнота пришла ещё в воздухе.

И в ту же секунду холодная грязь заполнила мне рот.

II. Батарея

6 июня 1944 года, около 04:30

Батарея Мервиль, Нормандия

9-й парашютный батальон, 3-я парашютная бригада, 6-я воздушно-десантная дивизия

Лейтенант Майкл Даулинг

Я лежал лицом в воде.

Холодная грязь забилась в рот и нос. Левая рука была вытянута вперёд. Пальцы сжимали пистолет-пулемёт «Стен». Правая застряла под телом и почти не чувствовалась.

Над головой щёлкали пули.

Пуля, проходящая рядом на сверхзвуковой скорости, не свистит красиво.

Она щёлкает.

Коротко.

Сухо.

Злобно.

Словно кто-то ломает ветку возле самого уха.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Потом очередь легла ниже, и вода перед лицом вскипела мелкими фонтанчиками.

Я попытался поднять голову.

Мир качнулся.

В ушах стоял тот же тонкий звон, с которым умер Матиас.

Только теперь к нему добавился низкий гул.

Тело помнило взрыв.

Вспышка под ногами.

Земля, ударившая снизу.

Лицо, вошедшее в холодную воду.

Между падением и моим пробуждением отсутствовало несколько секунд.

Я перекатился за низкую насыпь.

Тело сделало это раньше, чем я успел решить.

Британское тело.

Лёгкое.

Жилистое.

Майкл Даулинг.

Лейтенант.

Командир одной из штурмовых групп.

Название подразделения, имена людей и план батареи возникали кусками. Не как воспоминание, а как вспышки света в тёмном помещении.

Даулинг знал, где находится первый каземат.

Знал, где должны были лечь проходы в проволоке.

Знал, что батальон разнесло по всей Нормандии.

Знал, что вместо сотен людей на сборной точке оказалось немногим больше сотни.

Что почти всё тяжёлое оружие, инженерное имущество, миноискатели и большая часть взрывчатки исчезли вместе с контейнерами и планёрами.

И всё равно атака началась.

Потому что батарея должна была быть уничтожена до рассвета.

Военные планы редко отменяются только потому, что для их выполнения больше не осталось людей.

Впереди темнела проволока.

За ней — земляной вал.

Ещё дальше — бетонные казематы, из которых били пулемёты.

Ночь была не чёрной. Она была серой от дыма, вспышек и мокрого предрассветного неба. Осветительные ракеты висели над батареей, медленно опускаясь на маленьких парашютах. Их белый свет превращал людей в плоские движущиеся тени.

Одна тень поднялась возле проволоки.

Сделала два шага.

Исчезла во вспышке.

Противопехотная мина хлопнула низко и тяжело. В воздух полетели земля, куски ткани и каска. Она упала рядом со мной вверх дном.

Внутри собиралась дождевая вода.

Я пополз дальше.

Тело Даулинга знало, что впереди его люди.

Они ждали.

Не меня.

Его.

Но войне было безразлично, кто именно отдаст приказ.

«Стен» дёрнулся в руках. Очереди получались короткими, резкими. Затвор бил назад. Металл холодил ладонь. Вспышки из ствола на мгновение освещали проволоку и лица.

Кто-то резал заграждение.

Кто-то прижимал колючки сапогом.

Один парашютист лёг на проволоку грудью, удерживая её своим весом, чтобы остальные могли пройти поверх.

Никто не приказал ему это сделать.

Он просто понял раньше других.

Сапог Даулинга зацепился за колючку.

Я рванул ногу.

Ткань разошлась.

Металл вспорол кожу выше щиколотки.

Боль пришла позднее. Сначала появилось только тепло внутри ботинка.

Мы добрались до вала.

Здесь пахло мокрой землёй, кордитом и человеческим потом. Люди прижимались к склону и тяжело дышали. Один десантник снова и снова пытался вставить магазин в «Стен», но промахивался мимо приёмника.

Руки дрожали.

Я забрал у него магазин и вставил сам.

— Дыши, — сказал я.

Он не услышал.

Или услышал, но не понял.

Граната перелетела через вал.

Я увидел её поздно.

Взрыв ударил в грудь мягкой тяжёлой ладонью.

На несколько секунд звук снова исчез.

Мир стал немым.

Только земля продолжала дрожать под телом.

Потом слух вернулся отдельными кусками.

Сначала тонкий звон.

Затем далёкий грохот.

Потом крики.

Самыми последними вернулись выстрелы — словно война на мгновение задумалась, стоит ли продолжать, и решила, что стоит.

Я поднял руку.

Люди двинулись через вал.

Бетонный проход был узким. Стены блестели от влаги. Пахло маслом, порохом и горячей металлической пылью. В замкнутом пространстве каждый выстрел бил по голове.

Немец появился в дверном проёме.

Совсем молодой.

Белое лицо под слишком большой каской.

Он увидел меня.

Глаза расширились.

«Стен» выплюнул очередь.

Пули ударили в грудь. Немец отлетел назад и сел у стены, будто просто устал. Руки продолжали держать оружие.

Тело Даулинга прошло мимо.

Но я задержался внутри себя.

Я уже убивал немцев в Бресте.

Теперь убивал их в Нормандии.

И впервые подумал, что однажды могу открыть глаза в таком же мальчике.

Не против него.

В нём.

Мысль исчезла раньше, чем я успел испугаться.

В глубине каземата что-то взорвалось.

Свет погас.

Кто-то кричал, чтобы не стрелять.

Кто-то стрелял.

Оружие в бетонном коридоре звучало как удары железных дверей.

Один британец полз, подтягивая за собой связку зарядов.

Другой стоял в проходе и нажимал на спуск опустевшего автомата, не понимая, почему тот молчит.

Третий передавал гранаты человеку, у которого уже не было сил их бросать.

Батарея была взята.

Слово звучало аккуратно.

В нём не было мокрых следов ладоней на бетоне.

Не было каски, медленно вращавшейся в луже.

Не было человека, который продолжал звать мать на языке, непонятном тем, кто его убил.

На рассвете мы отошли.

Людей оставалось слишком мало.

Я не знал, сколько времени прошло. Часы Даулинга остановились. Стрелка секундной стрелки дрожала на одном месте.

Потом пришёл приказ вернуться.

Проверить, действительно ли орудия выведены из строя.

Тело Даулинга хромало. Ладонь плохо слушалась. Во рту оставался вкус крови и земли.

Над батареей светлело.

Дым стелился между валами.

Птицы не пели.

Возможно, их не осталось поблизости.

Возможно, они просто были умнее людей.

Я прошёл через разорванную проволоку.

На ней всё ещё лежал парашютист.

Люди уже переступали через него, не глядя.

Первый миномётный разрыв лёг далеко.

Второй — ближе.

Я остановился.

Где-то наверху появился короткий шелест.

Не громкий.

Почти незаметный.

Опытный солдат узнаёт летящую мину не ушами.

Её узнаёт позвоночник.

— Ложись!

Я успел повернуть голову.

Вспышка возникла справа.

Воздух стал твёрдым.

Ударная волна вошла в тело, как дверь, распахнутая ураганом.

Земля поднялась навстречу.

В ушах снова появился тонкий чистый писк.

Только теперь он оборвался сразу.

Я ещё падал лицом в траву, когда почувствовал под ногами качку.

III. Девять имён

6 июня 1944 года, 06:36

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан Тейлор Николас Феллерс — командир роты

LCA поднялся на волне и провалился вниз.

Желудок остался где-то наверху.

В следующее мгновение перед носом катера разорвалась мина.

Вода и осколки ударили по рампе.

Корпус дёрнулся.

Голова человека встретилась со стальным бортом.

Белая вспышка.

Пустота на одно потерянное моргание.

Я открыл глаза, когда зелёная лампа уже горела.

За моей спиной теснились люди роты A.

Люди Феллерса.

Нет.

Теперь — мои.

Чужая память не делала различий.

Она знала каждого.

Кто хорошо стреляет.

Кто плохо плавает.

Кто вчера выиграл в карты.

Кто врёт жене, что служит при штабе и находится далеко от фронта.

Кто боится не смерти, а того, что умрёт первым и остальные это увидят.

Стальные борта закрывали горизонт. Видно было только серое небо и верхушки волн, иногда перелетавшие через борт.

Людей тошнило прямо под ноги.

Рвоту смывало водой, плескавшейся на полу вместе с маслом и песком из мешков.

У рампы стоял британский матрос.

Его пальцы лежали на рычаге.

Снаружи грохотала артиллерия. Корабельные орудия звучали глубоко, почти торжественно. Но ближе к берегу в этот грохот вплетался другой звук.

Немецкие пулемёты.

Не отдельные выстрелы.

Ровный треск, похожий на огромное полотно, которое раздирали без передышки.

По рампе ударила очередь.

Металл задрожал у меня под ладонью.

Внутри катера сразу стало тихо.

Люди перестали кашлять, ругаться и молиться вслух.

Все смотрели мне в спину.

Офицер всегда стоит первым.

Даже если понимает, что первым и умрёт.

Механизм рампы застонал.

Стальная плита начала падать.

Сначала появилась узкая полоса серого моря.

Потом берег.

Далеко впереди лежал мокрый песок, утыканный заграждениями. Чёрные металлические кресты торчали из воды. Между ними качались тела.

Некоторые ещё двигались.

Очередь ударила в катер раньше, чем рампа опустилась полностью.

Человек слева дёрнулся назад.

Второго ударило в грудь.

Он сел прямо на металлический пол, удивлённо посмотрел на кровь и попытался подняться.

Сзади напирали.

Останавливаться было нельзя.

Я шагнул вперёд.

Вода оказалась глубже, чем ожидалось.

Ударила в живот.

Поднялась до груди.

Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.

Ботинки скользили по неровному дну.

Вокруг падали люди.

Некоторые не успевали выйти из катера. Пули били по рампе, отскакивали от металла и входили в тела почти без звука.

Попадание в человека тише, чем попадание в сталь.

Я сделал ещё один шаг.

В спину толкнуло.

Потом в бок.

Ноги исчезли.

Не онемели.

Просто перестали существовать для сознания.

Я упал лицом в воду.

Море заполнило рот и нос.

Солёная вода обожгла горло. Снаряжение прижало ко дну.

Через мутную зелень я видел ноги солдат.

Они бежали.

Падали.

Кто-то наступил мне на руку.

На поверхности бушевал бой, но под водой всё стало глухим и далёким. Пули входили сверху короткими белыми штрихами. Песок вздрагивал от попаданий.

Тело Феллерса боролось.

Руки пытались оттолкнуться от дна.

Лёгкие требовали воздуха.

Я уже знал, что произойдёт, если вдохнуть.

Не вдохнуть не получилось.

Море вошло внутрь.

Последнее, что я увидел, — молодой солдат с разбитым подбородком. Он выбрался из катера вслед за мной, потерял равновесие и исчез под волной.

Я потянулся к нему.

Рука не дошла.

Воздух вышел пузырями.

И я снова оказался у открытой рампы.

6 июня 1944 года, 06:36

Несколько секунд спустя

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Бенджамин Ривс Кэрфотт

Что-то ударило в каску.

Металл звякнул.

Голова дёрнулась назад.

Перед глазами вспыхнул белый круг.

Я моргнул.

И снова дышал.

Это оказалось страшнее смерти.

Грудь капитана Феллерса ещё разрывала вода. Я всё ещё чувствовал тяжесть снаряжения, тянущего его ко дну.

Но новые лёгкие были полны воздуха.

Я стоял двумя шагами позади и видел, как человек, которым я был секунду назад, исчезает под водой.

Память Кэрфотта знала его иначе.

Капитан.

Командир.

Человек, который говорил слишком тихо на совещаниях и всегда лично проверял списки перед маршем.

Человек, обещавший привести роту домой.

Я знал, как он умер.

И знал, кем он был для Кэрфотта.

Рампа была открыта.

Люди толкались сзади.

Те, кто останавливался, мешали остальным выйти и превращались в мишени.

Я прыгнул.

Вода ударила в грудь.

Каску сорвало.

Голова осталась цела.

Впереди под волной мелькнула рука.

Молодой солдат с разбитым подбородком.

Тот самый, которого я видел глазами Феллерса.

Он захлёбывался, пытаясь освободить ремень ранца.

Я схватил его за лямку.

Дёрнул вверх.

Ремень не поддался.

Вторая волна накрыла нас обоих.

На мгновение всё исчезло.

Я держал его вслепую.

Пальцы нашли пряжку.

Тело Кэрфотта знало, как она открывается.

Ранец ушёл на дно.

Солдат вынырнул, кашляя и хватая воздух.

— Вперёд! — крикнул я.

Он смотрел на меня, не понимая.

Я ударил его ладонью по плечу и показал на берег.

Он двинулся.

Я пошёл следом.

Слева лежал Феллерс.

Волна приподняла его плечо и снова бросила на дно.

Я видел собственную смерть.

Немецкая очередь прошла по воде слева направо. Фонтанчики приближались.

Я понял траекторию.

Уйти не успел.

Первая пуля ударила в бедро.

Нога подломилась.

Вторая вошла под рёбра.

Третье попадание я не почувствовал.

Только воздух внезапно перестал слушаться.

Я согнулся.

Вода вокруг стала тёмной, но цвет сразу исчез в волне.

Кэрфотт упал рядом с капитаном.

Рука коснулась его рукава.

На секунду два тела лежали рядом.

Предыдущее.

И нынешнее.

Потом мир дёрнулся.

В горле уже была чужая кровь.

6 июня 1944 года, около 06:40

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Клайд Х. Тидрик

Я пришёл в себя на одном колене.

Левая рука прижимала шею.

Между пальцами толчками выходила кровь.

В ушах стоял звон.

Я попытался вдохнуть.

Воздух прошёл не только через рот.

Из раны в горле донёсся влажный свист.

Тело знало: говорить нельзя.

Офицер всё равно должен был отдать приказ.

Передо мной лежал пляж.

Не берег.

Место, где море выбрасывало людей на сушу, а пулемёты отправляли их обратно.

Феллерс оставался в воде.

Кэрфотта переворачивал прибой.

Я знал этих людей.

Был ими.

Умирал ими.

И не имел времени остановиться рядом.

У заграждений лежали ножницы для проволоки.

Несколько солдат прижимались к песку. Они не двигались. Офицеры впереди погибли, и никто не мог показать направление.

Среди них я увидел молодого солдата с разбитым подбородком.

Он выбрался из воды.

Лежал, вцепившись пальцами в мокрый песок.

Глаза смотрели не на врага.

На меня.

Ждали решения.

Я поднялся.

Мир качнулся.

Кровь потекла сильнее.

Попытался крикнуть:

— Вперёд! К ножницам!

Из горла вышел только хрип и влажный пузырь.

Солдаты повернули головы.

Слов не услышали.

Но увидели руку.

Я показал на заграждение.

Потом на ножницы.

Молодой солдат первым пополз вперёд.

Ещё двое двинулись следом.

Один поднялся слишком высоко.

Пулемётная очередь положила его сразу.

Второй пробежал три шага и упал на бок.

Я шёл к ножницам.

Песок был мокрым и тяжёлым. Ботинки проваливались. Каждый вдох выходил через рану.

Вокруг смешались звуки.

Корабельная артиллерия.

Миномёты.

Моторы.

Крики.

Пулемёты.

Прибой.

Но постепенно из всего этого выделился один голос.

Кто-то звал мать.

Не громко.

Почти спокойно.

Слово повторялось снова и снова.

Я дошёл до ножниц.

Наклонился.

Пальцы коснулись рукояток.

Тело Тидрика уже не имело права на это движение.

Крови оставалось слишком мало.

Молодой солдат подполз ближе.

Я толкнул ножницы к нему.

Он схватил их.

Понял.

Очередь ударила мне в спину.

Каждая пуля толкала вперёд.

Я упал лицом в мокрый песок.

Последним увидел руки солдата.

Они уже резали проволоку.

А затем вокруг снова было море.

6 июня 1944 года, около 06:56

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан Этторе В. Заппакоста — командир роты

Первая пуля ударила в ногу.

Вторая — в плечо.

Белая вспышка закрыла берег.

Я исчез на одно мгновение.

Когда сознание вернулось, тело уже падало в воду.

Я ещё не понимал, кто я.

Но видел перед собой пляж.

Он был покрыт людьми.

Некоторые ползли.

Некоторые лежали неподвижно.

Некоторые сидели в воде и с удивлением рассматривали собственные раны.

Тела роты A образовали карту поражения.

Только вместо условных знаков на ней были лица.

Я увидел Феллерса у разбитого катера.

Кэрфотта переворачивал прибой.

Тидрик лежал ближе к проволоке.

Я помнил смерть каждого.

А тело капитана Заппакосты знало их имена.

Мне хотелось остановиться.

Не потому, что боялся идти вперёд.

Потому что передо мной лежало слишком много меня.

Сзади напирали солдаты роты B.

Они не видели того, что видел я.

Для них погибшие были людьми из другой роты.

Для меня — собственными телами.

— Я ранен! — крикнул рот капитана.

Фраза вырвалась сама.

Последняя мысль Заппакосты.

Последнее сообщение своим.

Правая рука не слушалась.

Нога подломилась.

Волна ударила в грудь и подняла тело.

Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.

Здоровая нога попыталась нащупать дно.

Не нашла.

Море закрыло лицо.

На этот раз я знал, что будет.

Знал, как вода входит в лёгкие.

Знал, как тело сначала борется.

Потом устаёт.

Знание не облегчает смерть.

Оно только заставляет ждать её осознанно.

Я вынырнул ещё раз.

Увидел серое небо.

И молодого офицера в нескольких шагах.

Он смотрел прямо на меня.

Тело Заппакосты знало имя.

Даллас.

Томас Даллас.

Я протянул руку.

Волна накрыла меня.

Последним пришёл страх.

Не смерти.

Следующего вдоха.

А потом я увидел собственную руку сверху.

6 июня 1944 года, около 06:57

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота C, временно при роте B для проведения разведки

Первый лейтенант Томас Р. Даллас

Взрыв лёг слева.

Вода ударила в лицо.

Голову развернуло.

На несколько секунд исчез звук.

Я пришёл в себя, стоя по пояс в воде.

Передо мной тонула рука капитана Заппакосты.

Пальцы сжимались, пытаясь ухватить воздух, будто он мог быть твёрдым.

Потом рука исчезла.

Море приняло его спокойно.

Так спокойно, словно вокруг не было войны.

В теле Далласа всё требовало шагнуть к капитану.

Моя память знала, что помогать уже некому.

Я повернулся к берегу.

Разведывательная память Далласа раскладывала местность на детали:

глубина воды;

направление огня;

заграждения;

проходы;

сектор;

выход с пляжа.

Но почти всё, что он знал до высадки, оказалось бесполезно.

Противник стрелял из позиций, которые считались подавленными.

Проходы оставались закрыты.

Лодки пришли не туда, куда должны были.

Люди двигались не по стрелкам на карте.

Они двигались туда, где было хоть немного меньше огня.

План утонул раньше первой лодки.

Вода стала мелкой.

Я вышел на песок.

В нескольких метрах молодой солдат с разбитым подбородком резал проволоку ножницами Тидрика. Руки дрожали. Он не мог сомкнуть лезвия.

Я схватил ножницы вместе с ним.

Нажал.

Проволока лопнула.

— Ползи к насыпи!

Он кивнул.

Не двинулся.

Я толкнул его вперёд.

Он пополз.

Пуля ударила меня в грудь.

Никакого свиста.

Никакого предупреждения.

Только сильный толчок, будто кто-то ударил прикладом.

На форме появилось маленькое тёмное отверстие.

Потом второе.

Третья пуля вошла ниже.

Солдат увидел кровь раньше меня.

Его лицо изменилось.

Я уже знал это выражение.

Так смотрят на офицера, который только что перестал быть решением.

Я упал.

Песок оказался тёплым от чужой крови.

Перед глазами лежала рука Тидрика.

Пальцы всё ещё были согнуты, будто продолжали держать ножницы.

Я хотел вспомнить собственное имя.

Успел только первую букву.

Кто-то крикнул:

— Лейтенант Дональдсон!

И я повернул голову.

6 июня 1944 года, около 07:00

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Гарольд К. Дональдсон

Взрыв отбросил человека на песок.

Каска ударилась о металлическое заграждение.

Пустота.

Одно моргание.

Чужое имя заставило меня открыть глаза.

Дональдсон.

Теперь это был я.

За последние двадцать четыре минуты меня называли слишком многими именами.

Я уже не понимал, на какое должен отзываться.

В двух шагах лежал Даллас.

Из отверстий на груди выходила кровь.

Глаза ещё были живыми.

Пытались понять, почему сердце продолжает работать.

Тело Дональдсона знало Далласа.

Они вместе изучали карты.

Спорили о маршрутах.

Пили кофе ночью перед погрузкой.

Теперь один лежал на песке.

Другой смотрел на него моими глазами.

Я нагнулся.

Даллас умер до того, как рука коснулась его плеча.

Пулемётная очередь прошла по заграждению.

Песок ударил в лицо.

Я упал рядом с трупом.

Пуля прошла над затылком.

Следующая вошла в бедро солдата слева.

Он закричал и начал звать санитара.

Санитар лежал неподалёку и не двигался.

Я поднял голову.

На склоне мигали вспышки немецких огневых точек. Пулемётчики переносили огонь по секторам, методично проходя по пляжу.

Отсюда не было видно лиц стрелков.

Наверное, они тоже не видели лиц внизу.

Только пространство.

Так проще убивать.

Я пополз.

Локти проваливались в мокрый песок. Оружие цеплялось. Ранец тянул назад.

Впереди молодой солдат с разбитым подбородком снова остановился.

Лежал, закрыв голову руками.

Я добрался до него.

Ударил по каске.

Он посмотрел.

Глаза были пустыми.

Не от раны.

От страха.

— Ползи.

Он не двинулся.

Я схватил его за ремень и потянул.

— Ползи!

На этот раз он понял.

Мы двинулись к заграждению.

Воздух пах дымом, морской солью и чем-то тёплым, сладковатым.

Я уже знал этот запах.

Кровь.

Пляж начинал пахнуть бойней.

За металлическим ежом лежал солдат из роты A. Лицо оставалось целым, будто он спал. На запястье работали часы.

Секундная стрелка двигалась.

Человек — нет.

Я хотел закрыть ему глаза.

Очередь ударила в заграждение.

Металл зазвенел.

Одна пуля вошла в плечо.

Вторая — в шею.

Воздух перестал проходить.

Молодой солдат обернулся.

Я толкнул его вперёд здоровой рукой.

Он пополз.

Дональдсон упал рядом с работающими часами.

Кто-то крикнул:

— Винклер! Ложись!

Я ещё падал, когда увидел себя со стороны.

6 июня 1944 года, около 07:02

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Эмиль Винклер

Мина разорвалась за заграждением.

Ударная волна прижала человека к песку.

Глаза закрылись.

Открылись.

Я лёг слишком поздно.

Точнее, Эмиль Винклер лёг слишком поздно.

Я увидел Дональдсона в момент падения. Его руки пытались зажать шею. Кровь выходила между пальцами короткими толчками.

Я чувствовал ту же рану.

Она больше не существовала в новом теле, но сознание продолжало задыхаться.

Винклер был цел.

Пока.

Я пополз вдоль заграждения.

Пули ударялись в металл, визжали рикошетами, уходили в песок. Один рикошет прошёл возле щеки так близко, что кожа вспыхнула от горячего воздуха.

Рядом лежал солдат с простреленной рукой.

Он смотрел на меня.

Ждал приказа.

Они все ждали.

Даже после гибели капитанов.

Даже после того, как офицеры падали один за другим.

Армия приучает человека искать глазами того, кто знает, что делать.

Но на этом пляже никто не знал.

Я показал вперёд.

Не потому, что видел путь.

Потому что назад было море.

А оставаться на месте означало ждать своей очереди.

Молодой солдат с разбитым подбородком находился уже дальше.

Он полз.

Медленно.

Останавливаясь при каждом взрыве.

Но полз.

Мы поднялись втроём.

Первый солдат сделал шаг и получил пулю в голову.

Второй пробежал пять метров.

Я успел семь.

Пулемёт перенёс огонь.

Песок впереди поднялся фонтанчиками.

Они приближались.

Первый.

Второй.

Третий.

Я попытался броситься в сторону.

Пуля вошла в позвоночник.

Ноги исчезли мгновенно.

Тело упало.

Нижняя половина больше не существовала.

Руки ещё двигались.

Я подтянулся на локтях.

Увидел Дональдсона.

Увидел Далласа.

Дальше, у воды, лежали остальные.

Война разложила мои тела по пляжу в порядке смерти.

Я продолжал ползти.

Не потому, что надеялся выжить.

Просто человек не должен лежать там, куда его положил враг.

Пальцы цеплялись за песок.

Локти тянули тело.

Молодой солдат впереди обернулся.

Увидел меня.

Попытался вернуться.

— Назад! — крикнул я.

Или мне показалось, что крикнул.

Голос утонул в грохоте.

Я махнул рукой к насыпи.

Он понял.

Поплыл по песку дальше.

Вторая очередь прошла по спине.

Мир погас.

А потом вернулся с запахом йода, мокрой шерсти и чужих ран.

6 июня 1944 года, около 07:10

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Штабная рота, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан медицинской службы Роберт Б. Уэр

Снаряд разорвался в воде.

Ударная волна прошла через тело.

Медицинская сумка дёрнула плечо.

На мгновение всё исчезло.

Я открыл глаза по пояс в море.

Первое, что увидел, было не поле боя.

Я увидел диагноз.

Человек справа держался за шею.

Повреждена артерия.

Ещё можно зажать.

Слева солдат хватал воздух ртом.

Пробитое лёгкое.

Впереди другой не двигался, но цвет кожи оставался живым.

Шок.

Возможно, внутреннее кровотечение.

Тело врача читало раны быстрее, чем я успевал видеть лица.

В памяти Роберта Уэра пляж превратился в огромный госпиталь без стен, без операционной и почти без надежды.

В руках была медицинская сумка.

На белой повязке с красным крестом уже темнела кровь.

Не моя.

Пока.

Я шагнул к берегу.

Порох.

Дизель.

Соль.

Горелая ткань.

Открытые человеческие тела.

Смерть пахла не образно.

У неё действительно был запах.

Тёплый.

Сладковатый.

Тяжёлый.

Он смешивался с морским воздухом и оставался во рту металлическим привкусом.

До ближайшего раненого оставалось несколько метров.

Я уже знал, что сделаю.

Прижать сосуд.

Перетянуть.

Отметить.

Передать санитару.

Следующий.

Потом следующий.

Тело Уэра распределяло время.

Этому — сейчас.

Тому — после.

Третьему уже не помочь.

Самое жестокое умение врача на войне — не лечить.

Выбирать.

Я достиг песка.

Опустился возле раненого.

Потянулся к сумке.

Пуля попала между глаз.

Мир взорвался белым светом.

Боли не было.

Только удивление.

Впервые я точно знал, как спасти человека.

И не получил ни одной секунды, чтобы начать.

Я падал.

Раненый протянул руку к красному кресту.

Не успел коснуться.

Я увидел это глазами человека, который полз из воды, волоча за собой ноги.

6 июня 1944 года, около 07:11

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Штаб 1-го батальона, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Второй лейтенант Джеймс Дж. Лимбер — офицер разведки S-2

Взрыв ударил по воде.

Осколки вошли ниже колен.

Человек упал.

Сознание погасло от боли и вернулось почти сразу.

Обе ноги не работали.

Я полз, цепляясь пальцами за песок.

Впереди лежал капитан Уэр.

Человек, которого он собирался перевязывать, всё ещё тянулся к мёртвому врачу.

Я чувствовал пулю между глаз.

Хотя лицо Лимбера было целым.

Память не успевала понять, что тело уже другое.

В кармане под формой находилась карта.

Тело Лимбера знало каждую линию.

Сектор высадки.

Проходы.

Выходы с пляжа.

Предполагаемые позиции противника.

Зоны, которые должны были быть подавлены авиацией и корабельной артиллерией.

На карте всё было чисто.

Цветные стрелки уверенно уходили от воды в глубину обороны.

У каждой роты была задача.

У каждого подразделения — направление.

У каждого этапа — время.

Настоящий пляж не имел ничего общего с картой.

На месте подавленных позиций били пулемёты.

Проходы были закрыты.

Офицеры лежали в воде.

Люди не наступали по стрелкам.

Они умирали там, куда их выбрасывало море.

Я подтянулся ещё на полметра.

Ладонь легла на каску.

Под ней была голова.

Молодой солдат с разбитым подбородком.

Он лежал, прижавшись к песку.

Тот самый.

Я видел его глазами Феллерса под водой.

Вытаскивал руками Кэрфотта.

Передавал ему ножницы руками Тидрика.

Толкал вперёд руками Далласа.

Тащил руками Дональдсона.

Отправлял к насыпи руками Винклера.

Он всё ещё был жив.

Смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

В них не осталось ни приказов, ни военной подготовки, ни веры в план.

Только просьба.

Скажи, что делать.

Я попытался подняться на локте.

Показал к насыпи.

Солдат кивнул.

Не двинулся.

Я ударил его по плечу.

Он пополз.

Иногда командование — это не знание правильного пути.

Иногда нужно просто заставить человека покинуть место, где он наверняка умрёт.

Я двигался следом.

Ноги волочились по песку. В ботинках хлюпала кровь.

В ушах одновременно жили море, пулемёты и тонкий звон от всех предыдущих взрывов.

Кто-то крикнул:

— Капитан!

Я повернул голову.

Вместе со мной повернулись Феллерс, Заппакоста и Уэр.

Три чужих привычки отозвались на одно слово.

— Лейтенант!

Теперь поднялись остальные.

Матиас.

Даулинг.

Кэрфотт.

Тидрик.

Даллас.

Дональдсон.

Винклер.

Лимбер.

Имена теснились в голове, перебивая друг друга.

Я не понимал, на какое должен ответить.

Тейлор?

Роберт?

Майкл?

Бенджамин?

Клайд?

Этторе?

Томас?

Гарольд?

Эмиль?

Джеймс?

Каждое имя несло лицо.

Каждое лицо — людей, которых этот человек обещал вывести.

Каждое обещание оставалось во мне.

Молодой солдат достиг насыпи.

Перевалился через неё.

Исчез из сектора пулемётного огня.

Я увидел это.

Этого оказалось достаточно.

Хотя бы один.

Перед глазами снова прошли тела.

Феллерс в воде.

Кэрфотт рядом с ним.

Тидрик у ножниц.

Заппакоста под волной.

Даллас на мокром песке.

Дональдсон возле работающих часов.

Винклер, продолжавший ползти на одних руках.

Уэр, не успевший открыть медицинскую сумку.

Все они оставались во мне.

Не как воспоминания.

Как люди, которые ещё не поняли, что умерли.

Я попытался вспомнить имя человека, который был до них.

До самолёта.

До батареи.

До моря.

До англоязычных голосов.

Имя пришло не сразу.

Пробивалось сквозь остальные, как человек пробивается к берегу через толпу утопленников.

Александр.

Александр Бессонов.

Но даже оно уже не звучало полностью моим.

За тридцать пять минут я погиб девять раз.

И каждый раз меня звали по-другому.

Впереди разорвался снаряд.

Осколок вошёл в голову Джеймса Лимбера.

Свет исчез мгновенно.

На этот раз я не боялся смерти.

Я боялся открыть глаза.