ГЛАВА 6. РАЗВЕДКА БОЕМ ЧЕРЕЗ ФРЕЙЛИНУ

Утро в Зимнем дворце пахло удушливой смесью ладана, дорогого воска и французскими духами. Анна Иоанновна, бывшая «хозяйка сети», всё ещё лежала в парадной зале, и дворец пребывал в состоянии траурного анабиоза, который очень напоминал Маше затишье перед визитом налоговой. Все ходили на цыпочках, перешептывались, но в глазах горел лихорадочный огонь — каждый ждал, как лягут карты при новом директоре-регенте.

Маша сидела перед огромным венецианским зеркалом в позолоченной раме, которая стоила, наверное, как годовой бюджет подмосковного городка. Чужое бледное лицо с карими глазами смотрело на неё с тоской. Корсет давил на ребра, мешая дышать, а тяжелое черное платье из плотного шелка казалось бронежилетом.

«Боже, как неудобно-то», — ментально вздохнула Маша, поправляя сложную прическу. — «В "Пятерочке" униформа была синтетическая, потела в ней как мышь, но хотя бы наклониться могла за пачкой макарон. А тут… как манекен витринный. Наклонишься — и позвоночник хрустнет».

В Люберцах жизнь была проще. Был план продаж, был график смен, была Анфиса, ждущая дома. А здесь… Здесь был гигантский магазин с просроченным товаром (политическими союзами), вороватыми мерчандайзерами (дворянами) и агрессивным ЧОПом (гвардией Бирона). И Маша, кассирша из будущего, должна была провести здесь полную инвентаризацию и стать директором. Или утилизироваться.

Она вызвала Менгден. Фрейлина вбежала, шурша юбками, бледная, испуганная, с покрасневшими от слез глазами. Типичный стажер, на которого только что наорала Галя-администратор за недостачу.

— Ваше Высочество! — она рухнула на колени, целуя Маше руку. — Слава богу, Вы вызвали! Бирон… он… он приказал усилить караул у Ваших покоев. Это… это как арест!

«Блокировка доступа к складу», — отметила Маша. — «Региональный менеджер перекрывает кислород старому персоналу. Классика. Скоро начнут вешать просрочку».

— Встань, — сказала Маша, стараясь придать голосу ту капризную, ленивую интонацию, к которой привыкла свита Анны Леопольдовны, но добавить в неё металл Маши из Люберец. — Не вой. У меня голова болит от твоего воя. Сядь.

Доротея, опешив от резкости, поднялась и присела на край роскошной кушетки, обитой золотой парчой. В её глазах, кроме преданности, мелькнуло удивление. Прежняя Анна Леопольдовна только скучала и жаловалась на сплетни. Эта Анна… Эта Анна смотрела на неё как директор магазина на ревизора.

— Рассказывай, — приказала Маша. — Только без этих ваших «благороднейших» и «светлейших». Просто. Кто, с кем, против кого. И особенно — про графа Миниха.

Доротея, почуяв шанс стать полезной, заговорила быстро, глотая слова. Информация полилась из неё бурным потоком, грязным и вонючим, как сточные воды за магазином. Это был не разговор, это был «слив базы данных».

«Вот она, болтливая кассирша, которая знает всё про всех», — подумала Маша с удовлетворением. — «Такая в каждом коллективе есть. Главное — правильно слушать».

Оказалось, двор был клубком змей, свитым в бочке с порохом. Все ненавидели всех, но больше всего — Бирона. Немцев, которых он привел, ненавидели русские дворяне. Русских дворян ненавидел Бирон. Остерман, вице-канцлер, «главный бухгалтер» империи, ненавидел всех, но так тихо, что никто не знал, где он хранит яд.

— А Миних… — Доротея понизила голос до шепота. — Бурхард Христофорович… О, это страшный человек, Ваше Высочество. Высокомерный! Заносчивый! Немцы его считают своим, но он… он сам по себе. Он старый фельдмаршал, герой войны с турками. Солдаты его уважают, хоть он и строг до крайности. Но… он невыносим.

— Невыносим? — переспросила Маша. Это слово ей нравилось. Оно означало, что у человека есть характер. В Люберцах «невыносимыми» называли грузчиков, которые отказывались разгружать машину в дождь, пока им не дадут чекушку. С такими можно было договориться.

— Ужасно! — Доротея всплеснула руками. — При покойной государыне он был в фаворе, строил Ладожский канал, крепости. Крым брал… А Бирон его задвинул. Бирон считает, что Миних слишком много на себя берет. И Миних… Миних этого не прощает. Он ходит как туча, со всеми ругается. С ним никто говорить не хочет, такой он спесивый.

«Типичный обиженный ЧОПовец-ветеран», — ментально классифицировала его Маша. — «Считает, что он тянет всю безопасность конторы, а руководство — воры и дилетанты. К такому нельзя подходить с просьбой: "Ой, Бурхард Христофорович, защитите нас". Он пошлет. К такому нужно подходить сделкой: "Уважаемый начальник безопасности, я вижу, Вас здесь не ценят. А вот у меня есть предложение…"»

— Значит, амбициозен, невыносим в общении, ненавидит Бирона, но контролирует армию, — резюмировала Маша, загибая пальцы на чужой бледной руке. — Идеально. Просто идеально. Спесивый вояка, которого задвинул курляндский выскочка. Нам нужен именно этот типаж. Нам нужна «крыша» с арматурой.

— «Крыша»? Арматура? — Доротея вылупила глаза.

— Неважно, — отмахнулась Маша. — Это я про климат Брауншвейгский. Послушай меня, Юлиана. Ты — моя база данных. Ты должна слушать всё. Каждую сплетню, каждый шепот. Кто недоволен Бироном? Кто боится Тайной канцелярии? Кто ищет новую хозяйку? Но особенно — про Миниха. Что он делает? С кем говорит? Когда у него караул?

Доротея кивнула, в её глазах разгорелся азарт. Стать шпионкой при принцессе — это было круче, чем просто подавать платки.

«Работа с персоналом выполнена», — отметила Маша. — «Лояльность кассирши-стажера обеспечена. Теперь — маркетинг и PR. Начинаем плести паутину».

— А теперь, — Маша встала, с трудом сдерживая хруст в корсете. — Мы пойдем гулять. В Большую залу. К тётке. То есть, к покойной государыне. Траур — это отличный повод пообщаться с коллективом.

Они вышли в коридор. Стража Бирона у дверей покоев — «ЧОПовцы» в мундирах полка Его Величества — вытянулась в струнку. Маша прошла мимо них, окинув холодным, оценивающим взглядом. «Крепкие мужики», — подумала она. — «Бирон им платит хорошо. Но Миних — фельдмаршал. Для солдата фельдмаршал — это бог. А Бирон… Бирон — это просто директор, который может уволить, но не может повести в бой».

В Большой зале было темно, сыро и пахло смертью. Гроб стоял на возвышении, окруженный горящими свечами и фигурами в черном трауре. Придворные ходили кругами, шурша юбками, крестились, вздыхали. Маша заставила себя подойти к гробу. Внутри лежала Анна Иоанновна, с лицом, похожим на восковую маску. Женщина, которая одним словом могла отправить человека на плаху. А теперь… теперь она была просто «просроченным товаром», который готовились списать в утиль.

«Жизнь — это супермаркет», — подумала Маша, глядя на покойницу. — «Сегодня ты директор сети, а завтра тебя уценили и положили в корзину распродаж. И никто не вспомнит, что ты была "благороднейшей"».

Она отошла от гроба и начала маневрировать между группами придворных. Доротея следовала за ней как тень, шепотом подсказывая имена. Остерман — Маша прошла мимо, даже не взглянув. Старый бухгалтер-лис, с таким говорить только когда у тебя все ведомости на руках. Группа русских дворян, Трубецкой, Черкасский… Эти ненавидели Бирона, но были трусливы. «С этими можно работать только когда Миних уже выйдет с арматурой», — решила Маша.

Она искала офицеров. Молодых гвардейцев, которые не входили в ближний круг Бирона. И нашла. У окна стояла группа гвардейцев Преображенского полка. Они выглядели скучающими и недовольными.

Маша подошла к ним, шурша траурными юбками. Доротея в испуге попыталась её остановить — принцесса не должна говорить с офицерами первой! Но Маша из Люберцев знала: если хочешь запустить слух, иди в курилку к грузчикам. Гвардейские офицеры были теми же грузчиками, только в мундирах.

Гвардейцы вытянулись во фрунт при виде Анны Леопольдовны. — Ваше Высочество, — пробормотал один из них, помоложе.

Маша остановилась и посмотрела на них с той ленивой, скучающей грацией, которая была так естественна для Анны Леопольдовны. Но в её взгляде не было скуки. Было сочувствие. То сочувствие, с которым старший кассир смотрит на грузчиков, заставляя их разгружать машину в дождь.

— Скучаете, господа? — спросила она тихим, но отчетливым голосом. В зале было тихо, и её слова услышали многие. — Тяжел траур. И время… время тяжелое.

Она вздохнула, поправляя траурный креп на платье. — Я всё думаю… Государыня, да пребудет душа её в раю, так заботилась об армии. О крепостях. О Ладожском канале… Столько великих дел было сделано. Столько побед. И всё благодаря гению… Бурхарда Христофоровича Миниха.

Гвардейцы переглянулись. Имя Миниха в последние дни было под негласным запретом при дворе Бирона.

— Такой полководец! Такой строитель! — продолжала Маша, вкладывая в голос максимум «наивного восхищения дурочки». — Я вчера видела его… Граф Миних выглядит таким усталым. Таким заброшенным. Ах, как это несправедливо! Такой человек… его великие заслуги… они так несправедливо забыты. В Люберцах… то есть, в империи… так мало таких людей. А герцог Бирон… герцог так занят делами правления, что, наверное, просто не успевает заметить…

Она замолчала, грустно опустив глаза. PR-акция была завершена. Она запустила вирус. Она не ругала Бирона. Она хвалила Миниха. Она подчеркивала его величие и «несправедливость» его забвения. В курилку гвардейцев был брошен окурок. Теперь он должен был разгореться в пожар.

Гвардейцы молчали, но в их глазах Маша увидела… понимание. И уважение. Эта скучная немка, эта Анна Леопольдовна, вдруг сказала то, о чем они все шептались в казармах. Миних был их героем. Бирон был курляндским выскочкой, который его задвинул.

Маша кивнула офицерам и пошла дальше. Паутина начала плестись. Слова были сказаны. Сплетня пошла по залу. «Принцесса Анна жалеет Миниха», «Анна Леопольдовна считает, что Бирон несправедлив к фельдмаршалу», «Старший кассир хвалит начальника безопасности»… Эти слова должны были дойти до Миниха. Они должны были согреть его обиженную душу и подготовить почву для главной сделки.