ГЛАВА 22.ЧАЕПИТИЕ С КОНКУРЕНТОМ И УГРОЗА АННУЛИРОВАНИЯ ФРАНШИЗЫ
Зачистив каналы дистрибуции нелегального алкоголя, Маша решила, что пришло время провести жесткий аудит руководству враждебного стартапа.
На следующее утро после закрытия кабаков в покои цесаревны Елизаветы Петровны явился обер-гофмаршал с высочайшим, не терпящим возражений приглашением: Правительница Анна Леопольдовна ждет свою любезную сестрицу на семейное чаепитие в Малую фарфоровую гостиную Зимнего дворца.
Елизавета шла на встречу с замирающим сердцем. Слухи о ночном разгроме слободских кабаков и аресте целовальников уже дошли до Смольного дома. Лейб-медик Лесток с самого утра бегал по покоям белый как полотно и предлагал срочно жечь архивы, а сама цесаревна трижды меняла платье, пытаясь выбрать наряд, который выражал бы максимальную невинность и покорность судьбе.
В Малой гостиной было уютно, светло и пахло домашней выпечкой. Маша сидела за изящным столиком из саксонского фарфора, лично разливая горячий чай из серебряного самовара. Она была без парадных роб, в простом домашнем платье на меху, и выглядела как гостеприимная хозяйка, принимающая любимую родственницу.
— Лизавета Петровна! Сестрица! — ласково пропела Маша, указывая на мягкое кресло напротив. — Садитесь в ноги, отведайте крыжовенного варенья. Повар сегодня удачно испек расстегаи с визигой. Как ваше здоровье? Как светская жизнь?
Елизавета осторожно присела на краешек кресла, нервно теребя кружевной веер: — Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество… Всемилостивейшая Анна… Здоровье мое слабое, всё больше молюсь в уединении… Ваша щедрость позволила мне выписать из Парижа новые шелка, я так вам признательна…
— Парижа? — Маша отпила глоток чая из фарфоровой чашечки, и её милая улыбка медленно, неторопливо превратилась в ледяную ухмылку старшего кассира на допросе уличившего недостачу сотрудника. — Париж — это прекрасно, Лиза. Только вот почему-то вместе с шелками из Парижа в ваш задний дворик продолжают поступать сундучки с серебром от маркиза де Шетарди.
Елизавета застыла, чашка в её руке предательски звякнула о блюдце. — Я… я не ведаю, о чем вы говорите, сестрица! Клянусь…
— Отставить клятвы! На кассе клятвы в зачет не идут, — ровно, без крика перебила её Маша, отставляя чай. В её голосе зазвучал металл регионального директора. — Мы же с вами месяц назад заключили честное партнерское соглашение. Я увеличила вам пенсионный фонд до ста пятидесяти тысяч рублей в год. Я дала вам полную свободу, статус первой дамы и бренд дочери Петра Великого. В обмен от вас требовалась сущая малость — соблюдать корпоративную этику и не лезть в управление сетью.
Маша наклонилась над столом, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза цесаревны: — И что я вижу по результатам квартальной проверки? Ваш французский консультант Лесток на версальские деньги скупает кабаки в Преображенской слободе и пытается споить мою службу безопасности! Вы думали, я в своей конторе слепая или глухая? Я знаю каждый ливр, каждый дукат и каждую бутылку паленой сивухи, которая прошла через вашу подсобку!
Елизавета Петровна побледнела так, что сквозь пудру проступила синева. Она поняла, что все её шпионские схемы вскрыты до самого дна. Оправдываться было бессмысленно — «тихая немка» видела её насквозь.
— Анна… — зашептала цесаревна дрожащим голосом, падая на колени прямо на персидский ковер. — Не губите! Это всё Лесток! Это французский бес Шетарди меня попутал, сулил корону и златые горы! Я женщина слабая, уму неразобранная… Не отправляйте на плаху!
Маша молча смотрела на стоящую на коленях красавицу, которая в реальной истории через год должна была свергнуть её и заточить в Холмогорах на всю оставшуюся жизнь. Но в этой реальности у руля стояла женщина, пережившая девяностые в Подмосковье и знающая, как работать с неликвидными активами.
— Встаньте, Елизавета Петровна, не портите шелковое платье, — спокойно сказала Маша, жестом веля ей сесть обратно в кресло. — Никакой плахи не будет. У нас приличное торговое предприятие, а не средневековая живодерня. К тому же портить официальный бренд империи я не намерена.
Она выдержала паузу, давая цесаревне выдохнуть, и вдруг припечатала: — Но слушайте меня внимательно, сестрица. Это последнее предупреждение от генеральной дирекции. Если я узнаю, что вы еще хотя бы раз посмотрели в сторону французского посольства или попытались передать хоть полтинник в солдатские казармы…
Маша указала рукой в сторону окна, где за морозным стеклом несла свои свинцовые воды Нева:
— …Я аннулирую вашу франшизу немедленно. И отправлю вас на вечный аутсорсинг. В монастырь на Белом море. На Соловки или в Холмогоры. Вы там будете сидеть в каменном мешке, питаться мороженной треской и вязать шерстяные рукавицы для армии Миниха. И поверьте моему опыту: по сравнению с нашими северными исправительными учреждениями, ваша нынешняя жизнь в Смольном доме покажется вам пятизвездочным курортом на Лазурном берегу. Я ясно выражаюсь? Должностная инструкция понятна?
— Понятна! Всё понятна, матушка-государыня! — рыдала Елизавета, прижимая руки к груди. — Никаких французов! Никаких кабаков! Клянусь памятью родителя, я до конца дней буду молится за вас и за государева сына! Только не на Белое море!
— Вот и умница, — Маша снова улыбнулась своей самой милой, кассирской улыбкой и подвинула к цесаревне блюдо с пирожками. — Кушайте расстегаи, Лизавета Петровна, они еще теплые. И собирайтесь на вечерний бал. Вы должны сиять, танцевать и всем своим видом показывать, как счастливы работать в нашей дружной команде. А с вашим французским консультантом я сегодня ночью разберусь лично.