К 1924–1925 годам в группе закрепляется мнение, что эстетическую критику необходимо снабдить политическим стержнем. На собраниях присутствуют сюрреалисты и члены «Кларте» – Крастр, Фуррье и Бернье, занимающие позицию авангардных интеллектуалов в левой фракции коммунистической партии и не приемлющие конформизм Барбюса.
Многие считали, что получение поддержки или хотя бы благосклонности партии означало гораздо более решительный разрыв с литературным сообществом, нежели роль варваров, которую они играли в культуре, рискуя однажды оказаться у власти и, как следствие, стать частью коммерческого процесса. Их и ещё некоторых не переставал прельщать образ большевика с ножом в зубах, которым злоупотребляли правые. О том, что на лезвии ножа поверх крови белых уже давно багровела свежая кровь махновцев и левой оппозиции и что вскоре этот нож будет орудием сталинской мести, они не подозревали.
Один лишь Арто, настороженно относящийся к малейшим признакам притеснения, предпочёл со «знанием» дела держаться на расстоянии. По мере того как его друзья сближались с «Кларте», он отходил всё дальше, пока совсем не исчез из виду. Супо, Витрак, Барон и ещё несколько человек открыто выбрали литературную карьеру; они вышли через другую дверь под прощальный аккорд Бретона, прозвучавший во «Втором манифесте».
В 1926 году решение основать совместно с авторами «Кларте» новое издание под названием «Гражданская война» так и не подкрепляется никакими действиями, и крушение замысла становится очевидным. Время упущено: специализированная политика и специализация возрождённого искусства уже не могут объединиться и прекратить своё существование как самостоятельные области.
И всё же никогда ещё деятельность сюрреалистов не была так важна, как в тот период. Дух сюрреализма распространяется по всему миру. В Бельгии Рене Магритт, Поль Нуже и Луи Скютнер создают группу, которая держится на плаву за счёт изобретательности, бесцеремонности и необузданности до тех пор, пока, намного позже, не начинает утопать в юмористическом исступлении, пропитанном сталинистской верой.
Игра в «Изысканный труп» – коллективное стихотворение или рисунок, каждый из соавторов которого видит лишь последний фрагмент, написанный или нарисованный предыдущим участником, – возрождает интерес к дадаистским коллажам. Особенное внимание уделяется языку, сюрреалисты вновь открывают для себя идею общей поэзии, объективной случайности. В этой деятельности выразительней всего проявляется игровое начало сюрреализма.
В 1927 году Андре Бретон вступает в коммунистическую партию. Его определяют в «газовую ячейку»[25], и поначалу он полон обезоруживающей решимости участвовать в партийных событиях. Однако он быстро устаёт от бюрократии – в те времена ещё не столь страшной, сколь смехотворной – и оставляет партию вместе со всеми иллюзиями.
В среде Арто, правда, без его непосредственного участия, начинает формироваться новое направление сюрреализма, которому суждено получить наибольшее распространение после войны 1939–1945 годов. И действительно, в 1928 году выходит первый номер журнала Рене Домаля и Роже Жильбер-Леконта «Большая игра». Возможен ли подобный союз? Попытки прийти к взаимопониманию оказались тщетными. Домалю и Леконту претили навязанные Бретоном порядки. Кроме того, они относились с некоторым презрением к политике, в то время как сюрреалисты один за другим поспешно политизировались и в ответ на упрёки, которые сыпались на них со всех сторон, твердили об угрозе коммерческого присвоения сюрреализма. Общие интересы подталкивали к объединению, но ни одна из сторон не испытывала в этом острой необходимости. Предлог для взаимного отдаления не заставил себя долго ждать: Роже Вайян, член «Большой игры» опубликовал в одной газете хвалебную статью о префекте полиции Кьяппе[26]; Домаль и Леконт его за это слегка пожурили; Бретон же не собирался терпеть отсутствие жёсткой реакции в ответ на такого рода прегрешения. Домаль в свою очередь станет всё больше и больше склоняться в сторону Гурджиева[27], вплоть до полного разрыва с Роже Жильбер-Леконтом в 1933 году.
«Второй манифест» служит на практике орудием расплаты. Исключены Барон, Лембур, Массон, Витрак, Деснос, Превер, Кено… Главной жертвой пал Арто. Он и вправду дискредитировал себя, вызвав полицию, когда его друзья попытались сорвать спектакль в театре Альфреда Жарри. Хотя не очень понятно, почему Бретон при этом мирится с Тцара, который в 1923 году тоже сдал его с Элюаром силам правопорядка.
Бунюэль, Дали и Шар приняты для усиления группы. В Праге сюрреализм укрепляет позиции благодаря Витезславу Незвалу, Йиндржиху Штырски, Карелу Тейге и Тойен. В этом же году совершает самоубийство Жак Риго. Он, как и Краван с Ваше, был живым воплощением дадаистского нигилизма.
Скандалов вокруг сюрреалистов по-прежнему немало: психиатры негодуют по поводу призывов к убийству, содержащихся в «Наде»[28] Бретона и лично против них направленных. Новый журнал «Сюрреализм на службе революции» выпущен с надлежащим вызовом, хотя название явственно указывает на отклонение от курса «Сюрреалистической революции». Сюрреализм шёл на буксире у революции, которая в свою очередь тянулась за паровозом коммунистической партии, и судьба поэзии, как и судьба самих революционеров, была предрешена. К счастью, содержание журнала противоречило его названию. В 1931 году в № 3 «Сюрреализма на службе революции» Кревель комментирует положение дел следующим образом:
Сюрреализм – это не школа, а течение, и соответственно, он не вещает ex cathedra, а идёт и смотрит, идёт (следуя поэтической тропой) на поиски знаний, знаний, применимых к Революции. Лотреамон сказал: поэзию должны творить все, а не один. На это Элюар ответил: поэзия станет очищением для всех людей. Все башни из слоновой кости будут разрушены до основания.
И Кревель добавляет: «Взяв за основу Гегеля, сюрреализм, так же, как и Маркс с Энгельсом, но иным путём приходит к диалектическому материализму».
По правде говоря, сюрреалисты слишком поздно открыли для себя Гегеля и, что самое важное, из этого открытия они не смогли извлечь почти никакой пользы, поэтому им даже не удаётся отличить диалектику от идей Мориса Тореза. Особенно положительно на их деятельности скажется интерес к жизни, и лучшие образцы сюрреалистической философии возникнут именно из размышлений о прожитом, которые обнаруживают диалектику ярче, чем цитаты из Гегеля, и источают больше поэтической силы, чем любое стихотворение.
На резкую критику Бретона исключённые отвечают гневной брошюрой, которая подражает тону небезызвестного памфлета с оскорблениями в адрес Анатоля Франса и к тому же заимствует его название: «Труп». Бар «Мальдорор»[29] – преждевременную попытку коммерциализации сюрреалистических ценностей – разгромили Бретон и его друзья. «Золотой век» – фильм Бунюэля и Дали – вызвал гнев ветеранов и правых. Одно из самых ожесточённых выступлений – письмо, адресованное студенту, который занял первое место на конкурсных экзаменах в военной школе Сен-Сир – навлекло репрессии на Жоржа Садуля, автора сего письма[30], а критик из газеты «Либерте» потребовал расстрела Пере за его неприемлемое сквернословие в стихотворении «Жизнь убийцы Фоша[31]».
В тот же период Морис Эн пишет замечательное предисловие к «Жюстине» Де Сада. На течение сюрреалистов он окажет значительное влияние, но из-за его скромности и из-за весьма сдержанной реакции его друзей может сложиться иное впечатление.
В 1931 году заигрывание с коммунистической партией принимает воинственный оборот. Сюрреалисты вступают в Ассоциацию Революционных Писателей и Художников, которая находится под надзором партии. Возможно, что именно в пику этому и усиливается интерес к «магическим» произведениям, подстёгнутый «предметами с символической функцией» Альберто Джакометти. Как бы то ни было, связь между алхимией и творческим путём в сторону новых, священных взаимоотношений с искусством становится основной темой для размышлений в ту пору, когда назревает «дело Арагона». И хотя Бретон и его друзья не одобряли ни форму, ни содержание длинной поэмы «Красный фронт», которую Арагон написал во время пребывания в СССР, они всё же встали на её защиту. Эта неловкость, вызванная необходимостью оправдывать автора, в чьих текстах уже тогда начинал чувствоваться патриотический пафос, особенно заметна в работе Бретона «Нищета поэзии».
Тем временем Арагон шлёт в Москву оптимистические сообщения о взаимном согласии, царящем между сюрреалистами и коммунистами. Его попутчик Садуль возвращается в Париж первым, а сам Арагон останавливается на несколько дней в Брюсселе. Позволим же Бретону рассказать нам о встрече с Садулем:
Да, всё прошло хорошо, да, поставленные цели достигнуты, но… И действительно было одно очень весомое «но». За час или за два до отъезда им предложили подписать заявление об отказе или даже об открытом отречении от всех убеждений, которых мы придерживались. К тому же они должны были отвергнуть «Второй Манифест» ввиду того, что – я цитирую дословно – он «противоречит диалектическому материализму»; признать фрейдизм «идеалистической идеологией», а троцкизм – «социал-демократической и контрреволюционной идеологией». В довершение всего им надлежало подчинить свою литературную деятельность «дисциплине и контролю коммунистической партии». – «Так что же?» – резко спросил я. И поскольку Садуль молчал, я прибавил: «Смею предположить, что вы отказались?» – «Нет, – ответил он, – Арагон посчитал, что нужно через это пройти, если мы хотим – мы и ты в том числе – иметь возможность работать в культурных организациях партии». Тогда я впервые увидел пропасть, превратившуюся в бездну головокружительной глубины, с тех пор как распространилась эта бесстыдная мысль о том, что правдой можно пожертвовать ради эффективности, что мораль, впрочем, как и жизнь отдельно взятой личности, не имеет никакого значения, или же что цель оправдывает средства.
В 1932 году Арагон вступает в коммунистическую партию. В этом же году выходят в свет «Сообщающиеся сосуды» Бретона и одно из лучших произведений Рене Кревеля «Клавесин Дидро».
Если Бретона скорее огорчило слабоволие Арагона, то его негодующие друзья реагируют традиционно. Многие осыпают автора «Красного фронта» бранью в своих публикациях. В частности, Элюар не стесняется в выборе слов:
Непоследовательность превращается в расчёт, проницательность оборачивается происками, Арагон становится другим, и воспоминания о нём больше не могут иметь со мной ничего общего. Дабы защитить себя, приведу одно высказывание, потерявшее в наших с ним отношениях весь тот смысл, который я всё это время в него вкладывал, высказывание совершенно справедливое и – для Арагона и многих других – опровергающее мысль, отныне недостойную выражения: Воды всех морей не хватит для того, чтобы отмыть пятно интеллектуальной крови. (Лотреамон)
Элюар говорил о верёвке в доме повешенного. Несколькими годами позже он будет рука об руку с Арагоном залихватски плясать под сталинскую дуду, восторженно рифмуя партию с отечеством и свободой. В 1950 году, когда Бретон будет умолять его выступить в защиту их общего старого друга Завиша Каландры, приговорённого к смерти в Праге, Элюар, забыв на этот раз процитировать своё любимое изречение, ответит: «У меня слишком много забот с невинными, вопиющими о своей невиновности, чтобы заниматься виновными, признающими свою вину». Смертный приговор Каландры приведён в исполнение.
В 1933 году Ассоциация Революционных Писателей и Художников объявляет о первом исключённом участнике. Им становится Бретон:
Поводом для исключения, – объясняет он, – стало то, что в пятом выпуске «Сюрреализма на службе революции» было опубликовано письмо, которое написал мне Фердинан Алькие. В этом письме весьма анархистского толка – и, надо сказать, очень задевающем за живое, – он яростно нападал на те представления о гражданственности и морали, которые легли в основу русского фильма «Путёвка в жизнь». Независимо от точки зрения автора, хотя она в большинстве случаев не совпадала с моей, необыкновенная жизненная сила и искреннее негодование, пронизывающие это письмо, стоили, на мой взгляд, быть услышанными. Поэтому о порицании, которого от меня требовали, и речи быть не могло.
Год спустя в Египте формируется группа во главе с Жоржем Эненом. В Брюсселе редакция журнала «Документы 34» посвящает специальный номер «Сюрреалистическому выступлению», в котором бо́льшая часть текстов откровенно неистовы и прямолинейны. 1934 год прошёл для сюрреалистов прежде всего под знаком прославления Виолетты Нозьер. В лице приговорённой к смертной казни юной отцеубийцы они приветствовали символ активного сопротивления семейному гнёту. В этой связи не очень объяснимо, почему история сестёр Папен, которые тогда же своеобразно проиллюстрировали «Наставления слугам» (Свифта), зверски убив хозяйку дома и её дочь, не встретила в рядах сюрреалистов аналогичной поддержки. Как бы то ни было, в тот период политические события стремительно закручивались.
Взаимоотношения между сюрреалистами и представителями коммунистической партии приобретали всё более очевидную враждебную окраску. Инцидент 1935 года станет последней каплей. Около десяти часов вечера накануне конгресса писателей в защиту культуры – мероприятия сталинистской направленности – Бретон, которого мы здесь вновь призовём в свидетели, встречает на бульваре Монпарнас Илью Эренбурга:
Я ещё хорошо помнил отрывок из его книги «Глазами советского писателя», вышедшей несколькими месяцами ранее, в котором говорилось: «Сюрреалисты и за Гегеля, и за Маркса, и за революцию, но на труд они никак не согласны. У них своё дело. Они, например, изучают педерастию и сновидения… Они прилежно проедают кто наследство, а кто приданое жены…»[32], и т. д. Представившись, я отвесил ему несколько пощёчин, а он тем временем лишь жалко оправдывался, даже не пытаясь прикрыть лицо рукой. Другого способа отомстить этому наёмному клеветнику я не нашёл.
Незадолго до начала конгресса, пройдя через изнуряющие переговоры с организаторами в попытке добиться предоставления слова Бретону, Рене Кревель совершает самоубийство. Его поступок, равно как и солипсизм Антонена Арто, отражает немедленную, импульсивную и отрицательную реакцию на задачу, которую поставил перед собой сюрреализм исходя из ложных составляющих: каким образом, опираясь на самостоятельные сферы, к тому времени уже объективно лишённые каких-либо человеческих ценностей под воздействием господствующей зрелищно-торговой системы, опираясь на разобщённые виды деятельности (такие, как искусство, философия, область бессознательного, выживание, и т. д.), воспринимаемые как целостные и выдаваемые за положительные, каким образом возможно достичь единения индивидуума с самим собой и с окружающими? Каким образом, пренебрегая дадаистским тяготением к точке полного отрицания, сюрреализм мог создать исторический фундамент для своего стремления к позитивности и к преодолению собственных возможностей на мировом уровне?
Сюрреалисты выступают против Московских процессов. Они сближаются с Жоржем Батаем, основоположником движения «Контратака», которое позиционирует себя как «ассоциацию антифашистской борьбы революционных интеллектуалов». В Токио Яманака основывает сюрреалистический журнал. В Лондоне Роланд Пенроуз организовывает знаменательную выставку. Бенжамен Пере публикует «Я не ем этот хлеб» – книгу, в которой поэзия действительно ищет себе применение на практике, призывая к упразднению армии, полиции, священников, руководителей, денег, труда и всех остальных сил, приводящих к ожесточению общества. Убеждённый в правоте дела, Пере вступает в ряды анархистов, участвующих в испанской революции. Он – единственный сюрреалист, устремившийся в самую гущу сражения, которое все его друзья будут поддерживать с воодушевлением, но издалека.
После разрыва с коммунистической партией изобразительное искусство, кажется, вновь становится основным интересом сюрреалистов, что, впрочем, не мешает им, как и раньше, идти по пути наименьшего политического сопротивления. Этот путь приводит их к Троцкому и к IV Интернационалу. В Мехико Бретон издаёт вместе с Диего Риверой и автором «Преступлений Сталина» манифест «За свободное революционное искусство». Дали со своей игрой во врождённый идиотизм к тому времени уже всем надоел, и его исключают из группы. Тогда он с головой уходит в освоение техники, замешанной на мракобесии и раннем слабоумии, которую до сих пор муссируют рекламщики авангарда. Несмотря на придуманное Бретоном уничижительное прозвище-анаграмму «Авида Долларз», Дали хотя бы хватает мужества открыто отождествлять искусство и товар и без смущения гнаться за деньгами, заказами и почестями – словом, всем тем, к чему Эрнст, Миро, Пикассо и прочие художники разной степени одарённости стремятся, краснея от стыда.
Бретон вновь налаживает отношения с Арто и Превером. В сущности, между ними и не должно было быть никаких конфликтов. Превер и Пере – одного поля ягоды. А в Бретоне живёт усмирённый Арто. Все четверо по-прежнему отвергают идеологию сюрреализма и прогрессирующую коммерциализацию течения. Но сюрреализм и есть в основе своей идеология, он с самого начала обречён на участие в поединке между новыми и старыми культурными явлениями (если только испанская революция не победила бы, скажем, и фашистов и сталинистов одновременно, обратив сюрреализм в революционную теорию). Неприятие и отрицание этого факта делает их борьбу скорее похожей на гимн поражению. Арто, Бретон, Пере и Превер – это последняя четвёрка бойцов, которые будут держать круговую оборону до конца – фактически потому, что им больше нечего терять.
Что же до Сальвадора Дали, то он, наоборот, целиком и полностью посвящает себя идеологии сюрреализма. Он примыкает к фашизму, к католицизму, к Франко, точь-в-точь как Арагон, вступивший в ряды сталинистов. Элюар в свою очередь тоже избирает этот путь.
Приехав в Мехико, – рассказывает Бретон в «Беседах», – я узнал, что стихи Элюара вышли в журнале «Коммуна», печатном органе «Дома культуры», и я, естественно, поспешил написать ему обо всех возмутительных способах давления, которые эта организация применяла по отношению ко мне. Я не сомневался, что он тотчас же от них отстранится. Но письмо моё осталось без ответа, а вернувшись, я с изумлением услышал от него, что, дескать, это сотрудничество не требовало никакой особенной солидарности с его стороны, что стихи его в силу самодостаточности везде будут на высоте, и что в последние месяцы он совершенно добровольно участвовал в публикациях не только «Коммуны», но и фашистских – это именно его слова – изданий в Германии и Италии. Мне оставалось лишь отметить, что с подобными взглядами он не может больше рассчитывать на какие-либо взаимоотношения между нами и что дальнейшие встречи не имеют смысла.
В 1940 году смерти Клее, Мориса Эна и Сен-Поль-Ру – трёх не-сюрреалистов, которые, однако, оказали большое влияние на течение – ознаменовали в некотором роде конец великой эпохи сюрреализма. И хотя Бретону, равно как и Пере, ещё было о чём поведать миру, они останутся единственными – или почти единственными – людьми, пытающимися сохранить сюрреализм. Летом 1941 года Бретон приезжает в Нью-Йорк. К нему присоединяются Эрнст и Массон. Пере остановит свой выбор на Мексике.
В Америке известна только версия сюрреализма с ярлыком «Авида Долларз». При содействии Марселя Дюшана Бретону удаётся начать издавать журнал «VVV», в котором он публикует свои «Пролегомены к третьему манифесту сюрреализма или нет».
После 1945 года раздаются последние залпы сюрреализма. Он выживает, но чище не становится. Сюрреалисты теперь более осознанно выбирают путь мистики и алхимии, а их политические действия выглядят всё более беспорядочно и несостоятельно. Авторы листовки «Свобода – вьетнамское слово» ополчаются против французских репрессий во Вьетнаме. «Изначальный разрыв» обличает сталинизм, но уже в 1956 году сюрреалисты выражают надежду на то, что после выступления Хрущёва на XX съезде КП СССР произойдёт смена партийных кадров. Полезные советы они раздали, и им оставалось лишь поприветствовать венгерскую революцию в памфлете «Венгрия, новый рассвет».
В 1960 году многие из них выступили с инициативой подписания «Декларации о праве неподчинения в Алжирской войне», так называемого «Манифеста 121». А в 1968 году те, кого всё ещё называли сюрреалистами, рукоплескали Кубе!
В этот период сюрреалисты сотрудничают с анархистами из «Монд либертер» и на некоторое время присоединяются к движению Гарри Дэвиса «Граждане мира».
До войны журнал «Минотавр» был последним оплотом идей сюрреализма. «Неон» (1948–1949), «Медиум» (1953–1954), «Сюрреализм снова» (1958–1959), «Брешь» (1961), «Бьеф», «Аршибра» с чудовищной очевидностью свидетельствуют о вырождении течения.
Вместе с тем издаются и важные тексты, которые из-за моды на жалкие банальности Сартра, Камю и прочих Экзюпери останутся, как это ни прискорбно, в тени: «Антология чёрного юмора» Бретона[33], запрещённая в 1940 году цензурой правительства Виши; «Бесчестие поэтов», в котором Пере не стесняется в выражениях, говоря об Арагоне, Элюаре и других поэтах-патриотах; «Звезда кануна»[34] – лирическое размышление о чувствах, любви и поэзии или тоже вышедшие из-под пера Бретона прекрасная «Ода Шарлю Фурье» (1947) и «Очевидное преступление», где он разоблачает мистификацию вокруг стихотворений, авторство которых приписывалось Рембо, клеймит глупость литературных критиков и высмеивает Мориса Надо, автора некоей «Истории сюрреализма». Стоит также отметить «Антологию возвышенной любви» Пере, изобилующую ярчайшими языковыми искрами; романы Жюльена Грака и Мориса Фурре; «Суть пластики» Малькома де Шазаля; исследования кельтского искусства, которыми занимались Жан Маркаль и Ланселот Ленгьель.
Не считая таких индивидуальных работ, сюрреализм, кажется, довольствуется повторами, копированием мэтров и тоской бесконечных взаимных похвал. Многих устраивает повсеместная непоследовательность. Некоторые предпочитают помалкивать. Остальные выбирают путь Рене Кревеля. Конец сюрреализма – последнего течения, представители которого искренне верили в чистоту искусства внутри товарной системы – усеян самоубийствами: художник Аршиль Горки (1949), художник Оскар Домингез (1958), поэт Жан-Пьер Дюпре (1949), художник Вольфганг Паален (1959), не говоря уже о Кареле Тейге, который покончил с собой в Праге, чтобы избежать ареста.
7 июня 1947 года группа бельгийских диссидентов, сюрреалистов-революционеров, обнародовала памфлет, ставший предостерегающим посланием для всего течения. Поль Бургуаньи, Ашиль Шаве, Кристиан Дотремон, Марсель Аврен, Рене Магритт, Марсель Мариен, Поль Нуже и Луи Скютнер объявляли:
Собственники, жулики, друиды, щёголи, вы зря старались: в попытке направить вселенную и желание В ОДНУ СТОРОНУ мы всё ещё полагаемся на сюрреализм <…>. И прежде всего, он впредь перестанет служить знаменем для прославленных, трамплином для хитрых, таганом для ведьм, он больше не будет ни философским камнем для рассеянных, ни рогаткой для тихонь, ни пасьянсом для лентяев, ни силой разума для немощных, ни кровью, бурлящей в жилах «поэтов», ни глотком вина для литераторов.
И тут же, словно пытаясь придать убедительности своим заявлениям и тем самым ещё больше обнажая абсурд, который с тех пор будет сопровождать падение сюрреализма, подписавшиеся сообщили о своей безоговорочной вере в коммунистическую партию!