Сюрреализм, а точнее его присвоенные, коммерческие формы повсюду: это товары, произведения искусства, рекламные методики, язык власти, отчуждающие визуальные образы, предметы культа. Важно не только и не столько обозначить эти различные коммерческие формы – какими бы несовместимыми с духом сюрреализма некоторые из них ни считались – сколько показать, что они были заключены в сюрреализме с самого начала, так же, как в большевизме изначально была заложена «неизбежность» сталинского режима. Идеологическое естество сюрреализма было его первородным проклятием, которое он непрестанно пытался снять и даже был готов переиграть его на закрытой и таинственной сцене мифа, вызванного из глубин истории.

Сюрреализм обладал ясностью чувств, но этим чувствам так и не суждено было привести его к ясности сознания. Между искусственным раем капитализма и социалистическими райскими кущами он создал некое пространство-время неловких отступлений и притуплённой воинственности – пространство-время, которое система рыночных товаров и спектакля, объединяющая в себе обе части старого мира, подточила до самой сердцевины. И теперь в сюрреализме, как и во всех остальных культурах, мы можем разглядеть радиоактивную частицу радикальности.

Оккупационное движение 1968 года[59] вновь обратилось к этой древней неистовой силе. Те же корни и у пережиточных разглагольствований сюрреалистического журнала «Аршибра», который даже в июне 1968 года считает возможным опубликовать следующее заявление:

Продолжим марать все памятники погибшим, пока не сделаем из них памятники неблагодарности. (Признаемся же, что только скотскому народу могла прийти в голову мысль отдать дань уважения неизвестному солдату – хорошо ещё, если он немецкий дезертир! – найдя место для его могилы под нелепейшей триумфальной аркой: стоя на четвереньках, она чуть ли не гадит на этого бедолагу, которого в один белый, занесённый снегом день отправили по голубой линии Вогезов[60] проливать красную кровь.)

Оттуда и провокационная тирада, получившаяся не хуже, чем у Пере, и подписанная «группой сюрреалистического освобождения»:

Отчаявшись и со скуки приготовившись покончить с собой, прекратите вредить себе. Направьте гнев на истинных виновников ваших злоключений. Сожгите церкви, казармы и полицейские участки! Разграбьте универмаги! Взорвите Биржу! Убейте судей, начальников, профсоюзных царьков, копов, усердных руководителей! Отомстите же, наконец, всем тем, кто мстит вам за свою немощность и рабство.

Всё это, разумеется, выходит за рамки сюрреализма, но именно среди тех, кто противопоставит себя течению, и окрепнет та частица непобедимой свободы, к которой сюрреализм так отчаянно и так неумело стремился. Эти люди, уже понимая исторические условия, обратились к истокам идеи, которая то терялась, то вновь оказывалась на поверхности в водовороте сюрреализма: идеи целостного человека и его самореализации в царстве свободы. С позиции этой мечты сюрреализм стал как раз тем, что хотел из него сделать Бретон: этим небольшим числом людей, «которые поднимаются ввысь с каждой новой программой, ведущей к максимальному освобождению человека, но не прошедшей ещё испытания действительности». Это те люди, за которыми Бретон признаёт право бесконечно начинать сначала:

Учитывая исторический процесс, в коем неуловимая правда, как известно, даёт о себе знать лишь для того, чтобы исподтишка над нами посмеяться, я обращаюсь хотя бы к этому меньшинству, которое постоянно обновляется и действует как рычаг: мою самую важную задачу можно считать выполненной, если после моей смерти теоретическое знание будет передаваться бесконечно. («Пролегомены к третьему манифесту сюрреализма или нет»)