Кёрнер снова смотрел вниз, на деревенскую площадь, теперь уже из окна своей комнаты в «Буром Пятироге». Было десять вечера. Четыре нераскрытых убийства детей и мёртвый следователь — вот и весь итог. Жалкая сводка для человека, которому позарез нужны были результаты.

Дверь открылась, и Сабриски вошла так, будто это была её собственная комната. Одним движением она взлетела на кровать, устроилась у изголовья по-турецки. В узких леггинсах и серой водолазке она походила на учительницу физкультуры из летнего лагеря. И выглядела чертовски сексуально.

Волосы у неё всё ещё были заправлены под ворот. Она завела руки за шею и встряхнула головой. Кёрнер, не отрывая взгляда от окна, рассказал ей, что они с Филиппом обнаружили в лавке и в церкви. Она выслушала его молча, ни разу не перебив.

— Губчатые отверстия в стенах, свет, искривлённый магнетизмом… Звучит довольно безумно, но я тебе верю. — Она накрутила прядь на палец. — Я тоже кое-что странное обнаружила.

Кёрнер сел рядом с ней на кровать. Из одежды на нём были только брюки.

— Твоя коллега ассистировала мне при вскрытии, — начала Сабриски. — Я думала, она рухнет в обморок, но она оказалась крепким орешком. Когда мы закончили с телом Базедова, поехали на машине Филиппа искать того издохшего сеттера. Он всё ещё лежал в сточной канаве. Никому не было дела до падали. Я как раз погрузила собаку в машину, когда приехали пожарные и перекрыли улицу.

Она развела руками.

— Пришлось ехать в объезд вдоль Трира. Люди как сумасшедшие таскают мешки с песком на защитную дамбу. Я глазам своим не поверила. Трир разлился метров на восемьдесят. Впечатление жуткое.

— Лучше расскажи, что ты выяснила на вскрытии.

Она взяла в рот прядь волос, пожевала кончики и только потом продолжила:

— Базедова и собаку убили одним и тем же способом. Раны оставлены не стальными лезвиями и не острыми инструментами, а зубами и когтями с зазубринами. В этом я почти уверена…

Она задумалась.

— Возможно, зубы состоят из того же вещества, что и частицы, которые я обнаружила в ране Сабины Крайник. Базедова, собаку и детей Крайников, вероятно, убило одно и то же… хм… нечто.

— Одно и то же нечто? Яна, ну прошу тебя.

В этот миг лампочки в комнате замигали. Ещё мгновение — и электричество вырубилось. Стало хоть глаз выколи; погасла даже красная лампочка обогревателя.

— Вот и приехали! — Кёрнер поднялся с кровати и, ощупью пробираясь мимо тумбочки и умывальника, двинулся к двери. — Филипп предсказывал: после воды и телефонной связи накроется ещё и электричество.

Он распахнул дверь и вгляделся в темноту. В отблеске зажжённой спички проступило бородатое лицо Филиппа. Криминалист тоже стоял в дверях своей комнаты — в брюках, с голым торсом — и всматривался в коридор.

Из скрипнувшей соседней двери кто-то вышел.

— Электричество пропало? — спросила Бергер.

— Умница, — проворчал Филипп.

— Тс-с! — шикнул Кёрнер.

На нижнем этаже заскрипели половицы. Кто-то поднимался по лестнице с трёхрожковым подсвечником. Свет качался вверх-вниз.

— Не волнуйтесь, — донёсся до них голос Вальтрауд Штойссер. — Подстанции затопило. Несколько частей посёлка остались без электричества. Газопроводы тоже повреждены, но мы с этим справимся.

Хозяйка прошла по коридору с подсвечником и открыла кладовку.

— Без электричества этой ночью будет холодно.

Она поставила чугунный подсвечник на шкаф и откинула крышку сундука. Внутри лежали толстые шерстяные одеяла и несколько упаковок свечей по шесть штук.

— Господи, да вы подготовлены как следует! — Филипп подошёл помочь ей раздать свечи и одеяла.

— Такое ведь не впервые случается, но так плохо, как на этой неделе, ещё не бывало. — Хозяйка передала Филиппу стопку шерстяных одеял. — Прежде чем стены Трирахского водохранилища прорвёт, откроют водосбросы, а потом шлюзы. От Хека, нашего начальника пожарной команды, я знаю, что на нас идут немыслимые массы воды, а наша паводковая преграда выдержит подъём всего ещё сантиметров на десять. Но здесь, на втором этаже, с нами ничего особенного случиться не должно.

Она выпрямилась и попыталась улыбнуться. Потом пожелала им приятной ночи и исчезла с подсвечником на лестнице.

— Как романтично. — Филипп зажёг от спички свечу. — Ни отопления, ни горячей воды, ни телевизора. Мы и правда у чёрта на куличках. Всем спокойной ночи.

Он закрыл за собой дверь.

— До завтра, — сказала Бергер и тоже скрылась у себя.

— Заприте комнаты! — крикнул Кёрнер, надеясь, что они услышали.

Он ещё постоял в коридоре, всматриваясь в темноту.

— Что такое? Ты не войдёшь? — позвала Сабриски.

Он захлопнул дверь ногой и швырнул свёрток с одеялами на кровать.

— Ай! — Сабриски хихикнула в темноте.

Потом она скатилась с кровати, обняла его и поцеловала.

— Ты всё ещё боишься огня? Зажечь свечу?

Она взяла у него из рук упаковку и развернула свечи. Серебряной бензиновой зажигалкой из рюкзака поднесла огонь к фитилю.

Кёрнер заворожённо уставился на пламя. Сабриски поставила свечу на полочку умывальника так, чтобы зеркало отражало огонь.

— Ты не возьмёшь свечей к себе в комнату? — удивился он.

— Хочешь от меня избавиться?

Она повернула ключ в замке, прыгнула в кровать и сунула ноги под одеяло.

— Сегодня ночью наверняка будет жуткий холод… Я лучше останусь здесь.

Она потёрла ладони.

Кёрнер задумчиво опустился на кровать. Похоже, её всё это забавляло, хотя дело могло обернуться борьбой за выживание.

Он подумал о Верене. За весь день он ни разу ей не позвонил и не навестил её, хотя она жила всего в нескольких километрах отсюда. Как она там? Ей холодно? Она сейчас мёрзнет, завернувшись в одеяло, прижимается к матери в постели? Думает ли она в эту минуту о нём?

Сабриски придвинулась ближе и ногтем провела по волосам у него на груди.

— Иди сюда, — промурлыкала она.

Спина его невольно напряглась.

— Я не могу, — выдавил он.

— Понимаю.

Сабриски погладила его по плечу и поцеловала.

Ничего она не понимала. Дело было не в том, что Базедов мёртв и его изуродованный труп лежит в нескольких сотнях метров отсюда, в траурном зале возле кладбища. Дело было в этой сраной деревне — и в том, что Верена жила в соседнем посёлке, а старый Герер намекнул: ему стоит подумать о дочери, не задавать лишних вопросов, убираться отсюда и оставить прошлое в покое.

Как бы не так. Он раскроет это дело. А если кто-нибудь хоть волос тронет на голове его дочери, они ещё узнают, с кем связались.

Он опустил голову и уткнулся в колени Сабриски. Она нежно провела рукой по его волосам. Он почувствовал, как напряжение отпускает. На мгновение ему стало спокойно, почти безопасно, и он смог забыть больной мир этого места.

— Я думал, тебе нравится Филипп… — пробормотал Кёрнер.

Он почувствовал, как её живот дрогнул от тихого смешка.

— Нет, серьёзно. Я думал, он в твоём вкусе и у вас с ним что-то есть.

— В принципе, Фил как раз в моём вкусе. Высокий, широкоплечий, мужественный, грубоватый — и при этом весёлый парень, с которым можно творить всякую ерунду, но…

Она втянула воздух.

— Он гей. Вообще-то жаль.

— Что? — Кёрнер резко сел.

— Только не говори, что ты не знал.

Сабриски рассмеялась, потом взяла себя в руки и понизила голос:

— Филиппа уже не раз видели коллеги из отдела нравов в разных садомазо-клубах. И он был там не для того, чтобы собирать улики.

— Обалдеть. Филипп — гомик.

Он снова опустил голову ей на колени.

— Сибилле, его бывшая, мне этого никогда не рассказывала.

— Может, она и сама не знает. Фил не со всеми об этом говорит. Ты ведь наверняка знаешь, что детство у него было не сахар…

Она рассказала ему классическую семейную драму из венского Гросфельдзидлунга: как отец до десяти лет лупил Фила ремнём — и ещё многое другое. У Кёрнера всё время слипались глаза, и он уже не мог отличить, что именно рассказывает Сабриски, что он слышал от самого Рольфа Филиппа, а что просто дорисовывает его подсознание.

В какой-то момент он открыл глаза. Голос Сабриски стих. Его голова всё ещё лежала у неё на коленях. Она уснула?

Он медленно поднялся, стараясь не заставить реечное дно кровати скрипнуть. Будить её не хотелось. Но, оказавшись посреди комнаты и обернувшись, он понял: старался зря.

Сабриски сидела на кровати прямо, по-турецки, сложив руки на коленях.

У Кёрнера перехватило дыхание. Позади него, на умывальнике, в ряд стояли десятки свечей. Пахло воском. Фитили потрескивали, языки пламени тянулись строго вверх, к потолку.

— Яна? — прошептал он.

Собственный голос прозвучал странно, чуждо.

Она сидела молча. Он обошёл её, но стены с каждым его шагом всё дальше раздвигались, словно комната двигалась вместе с ним. Вдруг окно оказалось странно высоким, с крестообразной рамой посередине, как в старом доме двадцатых годов.

Он повернул голову и увидел в зеркале затылок Сабриски. Ничего необычного.

Кёрнер затаил дыхание. Где-то далеко послышалось плесканье — сначала тихое, потом всё громче. В свете свечей он подошёл к стене и приложил ухо к обоям. Вода текла не за стенами комнаты, а внутри стены.

Когда он открыл дверь, его босые ноги оказались в воде. Ледяной поток омывал пальцы и края брючин. Посреди коридора вода капала с потолка, сочилась из стен, собиралась на полу и низвергалась вниз по лестнице.

Он пошёл следом за водой.

Скользкие деревянные ступени вели на нижний этаж, затопленный на метр. Но, как это часто бывает во снах, всё вокруг выглядело иначе, чем наяву. От зала с барной стойкой, комнаты для завтраков и общинного зала не осталось и следа. Первый этаж превратился в один огромный зал с высоким окном до самого потолка.

Он спустился на последнюю ступень, чтобы двинуться через воду. Она была ледяной, но, странное дело, он не мёрз — совсем не так, как в винном погребе под баром «Газлайт», где он наткнулся на тело Базедова, где сердце у него сжалось, а грудь словно окаменела. Здесь холод касался его мягко, безвредно, почти приятно.

И тут его пронзила ужасная мысль: «Глок» всё ещё лежит в подвале бара, под лестницей. Он отложил его, чтобы вынести Базедова наверх. Нужно немедленно выбраться отсюда и забрать оружие.

Снизу поднималось тёмно-зелёное свечение; вода вспыхивала от него мерцающими разводами, будто на дне колыхались водоросли. Кёрнер уходил от источника света, но двигался сквозь всё более гнилую жижу. Волны плескались на уровне пояса брюк. Течение взбаламучивало болотистую воду.

Какое-то растение с вялыми листьями скользнуло по его ступням. Кёрнер отшатнулся и упал в воду.

В один миг всё потемнело. Переливающаяся зеленью вода уступила место бездонной тьме. Только за окном с деревянным крестом, доходившим до потолка, светился зелёный подводный мир, сквозь который Кёрнер мог видеть на километры.

Дом словно стоял на морском дне. Огромные водоросли тянулись от земли вверх, мимо окна. Пузырьки воздуха поднимались всё выше и выше, пока не исчезали из поля зрения. Весь посёлок ушёл под воду; лишь в этом здании, похоже, удержался воздушный пузырь.

Кёрнер подбрёл ближе к стеклу. Далеко, в зелёных разводах, проступили покосившиеся двускатные крыши. В подводном мареве появлялись и снова исчезали окна, дымовые трубы, кровельные свесы.

Вдруг волны ударили в стекло, и вид исказился.

Илистое дно взметнулось.

Из черноты к окну поплыл громадный силуэт.

Существо со светлыми глазами.

У него были рога, зубы и огромная пасть…

Кёрнер вскрикнул.

Он сидел в кровати, мокрый от пота. Дыхание хрипело. Из комнаты Бергер донёсся глухой удар. Он разбудил её своим криком?

Кёрнер уставился на зеркало над умывальником. Свеча догорела почти до огарка. Рядом Сабриски что-то пробормотала во сне. Он свернулся под одеялом рядом с ней и снова уснул.