Это было страшное сентябрьское утро.

Ветер гнал листву из леса через холм над шахтным штольнем и по прилегающей погрузочной площадке. У вагонных весов раскачивалась помятая вывеска акционерного общества «Гшвендтнер Штайнколенбергбау». Чёрная краска на горняцком знаке местами облупилась, и скрещённые молотки с зубилами едва угадывались.

Жестяные мастерские и конторские бараки у подножия горы казались крошечными, точно детские кубики. Трудно было поверить, что эти строения возвели для артели почти в две сотни человек. Впрочем, весь состав никогда не собирался на месте одновременно: шахта работала в три смены.

Большинство шахтёров всё равно трудились под землёй, в штреках, которые горняки за последние десятилетия прорубили в Высоком Гшвендте… Там, внизу, места хватало всем.

У компрессора взревел гудок: пересменка.

Жестяная дверь распахнулась. Когда Паульсен вышел наружу, он поднял воротник своего промасленного плаща.

— Удачи в забое! — крикнули ему из барака.

Паульсен кивнул и захлопнул за собой дверь. Он зашагал через рельсы и между деревянными шпалами по щиколотку проваливался в грязь. Земля ещё не схватилась морозом, но до первых осенних заморозков оставалось недолго.

Впрочем, шахтёру до этого не было дела. Под землёй всегда держалась одна и та же температура — хоть град сыпь, хоть солнце пали.

Паульсен прищурился, глядя на вагоны. Они были заполнены лишь наполовину, а проклятый план, поджимавший всех, требовал, чтобы следующий состав был готов уже к полудню — ровно через пять часов.

До тех пор оставалось одно: рубить, сколько хватит сил. Изо дня в день — одно и то же.

Навстречу ему брёл Макс, машинист локомотива. Приподняв фуражку, он прошёл мимо и с газетой под мышкой скрылся в кабине. Уж ему-то жилось получше. Дважды в день Макс перевозил добытый каменный уголь к грузовым баржам на Винер-Нойштадтском канале, откуда уголь шёл в Вену, а иногда — в Пойтенштайн, где стояли купоросный и квасцовый заводы.

Остальным углём снабжали стекольные мастерские и известковые печи в Винер-Нойштадте. Впрочем, там работа была не легче, чем здесь. Сосед Паульсена страдал от пылевого лёгкого; уже десять лет он работал на отдалённом кирпичном заводе, потому что в Грайне не мог найти места.

Смена в шахте была не сахар, но счастливцем считался каждый, кому удавалось устроиться на шахту Гшвендтнера. Всем прочим приходилось мотаться в Вену или Винер-Нойштадт — либо перебиваться пособием.

Паульсен подошёл к котельной. Рядом возвышалась тридцатипятиметровая труба, обеспечивавшая главную шахту необходимой тягой. Люди из предыдущей смены уже восемь часов горбатились в штольне, и пора было им подниматься на поверхность.

Паровая подъёмная машина, старая Лизль, ревела и брюзжала, как упрямая коза, которая двигалась уже через силу. В прошлом году Паульсен с горсткой рабочих модернизировал установку. Теперь старая Лизль работала с ленточными канатами на барабане диаметром три метра и могла обслуживать двухэтажные клети.

Но то, что творилось теперь, было чистым безумием. Добыча любой ценой — таков был новый закон. Паульсен знал, к чему это ведёт. На продуманные расчёты и внятные планы времени не оставалось. Любая попытка поговорить с распорядителем на руднике пресекалась на корню.

Даже он, будучи бригадиром, ничего не мог изменить. Начальник шахты тоже получал указания сверху — как любили выражаться. Высокие нормы и быстрые прибыли значили больше всего, а это означало одно: хищническую выработку.

Паульсен остановился перед шахтой «Божье благословение». Над деревянными воротами жужжала лампа. Провод тянулся вдоль дверного косяка и забора, а потом скрывался за столбом.

До чего же уродливо выглядит эта штука…

Но иначе было нельзя: главный ствол снабжался электричеством по двенадцатикилометровой воздушной линии. Он помнил, как её прокладывали в 1924 году. Тогда начался его первый год в шахте; ему было всего пятнадцать.

Отец этого уже не застал. Иначе ни за что на свете не пустил бы сына под землю. Слишком многие в их семье едва не погибли в шахтных катастрофах.

Им всем раз за разом немыслимо везло. Потому отец без конца предостерегал от шахты — пока однажды гора не забрала и его самого.

— Удачи в забое.

Паульсен поднял руку в знак приветствия. Его товарищи, Диттрих и старый Григ, уже ждали у входа. Обычно они спускались втроём.

На Диттрихе были очки в тонкой оправе. Стоило ему задеть их или заляпать сажей — и он слеп, как крот; настоящий шахтёр в полном смысле слова. Он был ровесником Паульсена, под тридцать: долговязый, худой парень с коротко остриженными волосами и бледными впалыми щеками, но при этом обычно дурашливый, как ребёнок.

Иногда Паульсен и сам заражался этой неуёмной весёлостью — особенно когда они встречались в деревенском трактире, а случалось это часто. Диттрих ухаживал за младшей сестрой Паульсена, и потому шахтёры частенько его поддразнивали. Но ни Паульсен, ни его мать не могли бы пожелать девушке лучшего жениха.

Старый Григ, напротив, был крепким, молчаливым шахтёром, проведшим под землёй большую часть жизни. Как и отец Паульсена, Григ ненавидел гору, и всё же не мог от неё оторваться — будто штольни тянули его вниз своей тёмной силой.

И однажды гора заберёт к себе и Грига — и уже не отпустит.

Старик заправил за ухо длинные седые пряди. Сморщенный лоб, небритый подбородок, тощие руки — красавцем его точно нельзя было назвать. К тому же при взрывных работах в шахте осколок лишил его одного глаза. Но повязки он никогда не носил.

— Перед горой мне нечего скрывать, — говорил он.

И потому всякий, у кого хватало смелости, мог заглянуть в пустую глазницу. Григ и впрямь был уродлив, но Паульсен любил его — даже несмотря на то, что товарищ порой упрямился не хуже старой Лизль и никого не подпускал к себе.

— Ну, за дело, — проворчал Григ.

Он придержал дверь, и они вошли. Вход в шахту был тесным и представлял собой всего лишь выступающую из склона будку, похожую на машинное отделение. Пахло маслом и соляркой.

— Удачи в забое!

Подъёмщик остановил клеть; шестерни скрежетнули, и тарахтение двигателя смолкло. Раньше они спускались в шахту в обычной клети. Три года назад в Грайне устроили «людской спуск», и с тех пор вниз их доставлял лифт, но дорога всё равно занимала почти две минуты.

Паульсен повесил непромокаемую одежду на крюк и снял свою бирку с доски спуска. По отсутствующим жетонам он понял, что его смена уже внизу. Григ взял с полки три каски и раздал их.

Мужчины вошли в кабину, которая должна была опустить их на глубину триста пятьдесят метров. Диттрих протиснулся следом; его очки мгновенно запотели. Григ захлопнул решётку и запер кабину.

— Людской спуск! — крикнул подъёмщик и перевёл рычаг.

Двигатель затарахтел, шестерни снова заскрежетали. Ролики пришли в движение, кабина пошла вниз, и их смена началась.

Постепенно свет у входа исчез, и стало тёмно. Лишь голая слабая лампочка дрожала под потолком кабины. Запах масла и солярки выветривался по мере спуска. Всё сильнее тянуло корнями и сырой землёй.

Григ потёр руки. Паульсен застегнул куртку — чёрную шахтёрскую форму с золотыми пуговицами и семиконечным воротником. Поверх был накинут коричневый плащ с капюшоном.

— Почему вы не подождали меня в столовой? — спросил он.

Он и без того почти знал ответ, поэтому постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

— Этот немец ещё там? — Григ демонстративно сплюнул на пол.

— Эрих Гёттман? — крикнул Паульсен, стараясь перекрыть грохот мотора и внезапный лязг решётки.

Ещё несколько минут назад он пил горячий кофе из жестяной кружки вместе с их заграничным гостем. Они говорили об объёмах добычи за последние месяцы.

— Чем он тебе не угодил?

— Григ немцев не любит, — ухмыльнулся Диттрих. — А если по правде, так просто на дух не выносит.

— Мальчишка, ты ничего не понимаешь. — Григ покачал головой.

— И что же именно тебе в Гёттмане не по вкусу? — не отступал Паульсен.

Григ помрачнел.

— Откуда ему знать, сколько угля ещё лежит под выработанным пластом? Говорю тебе: в горном деле он смыслит не больше молодого крота, который роет свою первую нору.

— Но он всё-таки комиссар по разведке из Берлина.

— А в Берлине есть каменноугольные шахты? — огрызнулся Григ.

Паульсен и Диттрих переглянулись, но промолчали.

— Вот именно, — продолжал Григ. — Язык у него подвешен, а толку ни на грош.

Он умел взвинтить себя до предела. Паульсен слишком хорошо его знал и понимал: теперь Григ не угомонится до самого вечера, пока не настроит против Гёттмана всю смену. И ведь, чего доброго, добьётся своего.

Не следовало их знакомить. Какая глупость.

Впрочем, даже без того неловкого разговора в кабинете управляющего Григ всё равно узнал бы о приезде Гёттмана. В шахтёрском посёлке вроде Грайна новости надолго в тайне не оставались.

Григ вцепился сухими пальцами в решётку кабины.

— Залегание пластов здесь неравномерное. Мы это знаем. Но что он смыслит в тектонических нарушениях и смещениях?

— Так объясни ему, — предложил Паульсен.

— У нас восемь участков, а он до сих пор не осмотрел ни одного, — распалялся Григ. — Его интересуют только сроки поставок да рост добычи. Думаешь, я не знаю, о чём вы говорили? Приказ у них один: уголь — ещё больше угля. Сверхурочные, дополнительные смены. Такие слова, как «пылевое лёгкое», для этих важных господ не существуют. Никто из них рук не пачкает.

Ну и денёк предстоит…

Григ был в ярости. В такие минуты наружу прорывалась вся его давняя, слежавшаяся ненависть к «полировщикам столешниц» — так он называл членов правления.

Дипломатом Григ не был. Ни тонкой критики, ни спокойного обмена мнениями он не признавал. Для него существовали только хорошие и плохие: хорошие работали в шахте, плохие — в конторах. Хорошие — внизу, плохие — наверху, потому что сверху всегда легче пнуть тех, кто внизу, заставив их глотать пыль.

Так был устроен простой мир Грига, и так он прожил уже пятьдесят четыре года.

Паульсен не раз спрашивал себя, почему Григ отказался от конторской должности, которую ему предложили после несчастного случая. С его опытом он управлял бы этим хозяйством куда лучше тех, кто ни разу не видел гору изнутри.

Но Григ с пятнадцати лет работал под землёй и всегда сторонился начальства, хотя его знали все и все знали, чего он стоит. Паульсен догадывался, в чём дело. Стоило Григу оказаться перед человеком в пиджаке и галстуке, как у него вставал в горле такой ком, что становилось трудно дышать.

Вместо того чтобы сидеть при дневном свете за письменным столом, Григ предпочитал работать плечом к плечу со своими товарищами в штольне, глотать пыль, сдирать в кровь руки в темноте, губить суставы в сырости и холоде.

И хотя Паульсену было больно смотреть, как Григ чахнет в горѐ, он понимал, какое счастье иметь такого человека в своей бригаде. Грига слушались все. Его слово значило много, потому что опыта у него было больше, чем у любого из них. А в проклятой горе Высокий Гшвендт такой опыт был на вес золота.

— Вот увидите, — выплюнул Григ. — Они ещё и правила приёмки изменят, лишь бы признать уголь годным.

— Годным для чего? — Диттрих поморщился.

Григ уставился на него так, будто ответ был самоочевиден.

— Для вооружения.

— Мы вроде не вооружаемся, — усмехнулся Диттрих и переглянулся с Паульсеном.

— Мы — нет. А Германия — да. Гёттман прибыл из логова льва — из Берлина. — Григ презрительно скривился. — Понимаешь, что это значит?

Диттрих покачал головой.

— Ну и что? Какое нам дело до Германии?

Григ понизил голос.

— Поговаривают, Гитлер хочет подмять под себя Австрию и Чехию. Лишь вопрос времени, когда немецкий вермахт перейдёт границу.

Он сплюнул.

— Чёрт побери, одну войну я уже пережил, когда вы оба ещё под себя ходили. Только второй нам и не хватало.

— Ты ведь не всерьёз думаешь, что германское вооружение имеет отношение к нам и к нашей шахте? — Диттрих топнул по полу кабины, и решётка загремела.

Григ громко расхохотался.

— А к чему же ещё? Как ты думаешь, откуда немцы берут сталь для своих танков? И кто, чёрт возьми, поставляет в Австрии лучший кокс для огневых работ?

И тут Паульсен понял, к чему он клонит.

— В этом что-то есть. Но почему тогда Гёттман не поехал в Грюнбах-ам-Шнееберг? Там ближайшая каменноугольная шахта. Добыча у них выше. У нас всего сорок восемь тысяч тонн в год.

— Слушай в оба, малец, — сказал Григ, ещё сильнее понизив голос. — Насколько я слышал, немец уже побывал там. И в Грюнбахе, и в Циллингдорфе уже подписали договоры с Берлином. Мы — последние на его пути.

Они умолкли.

Кабина дёрнулась и тяжело встала. Они прибыли на восьмой, самый новый участок — на глубину триста пятьдесят метров. До этой отметки и был пройден ствол. На так называемом третьем глубинном горизонте залегал огромный запас каменного угля.

Штольня уходила в толщу горы уже на восемьсот метров. До конца жилы они пока не добрались. Никто не знал, какова её истинная протяжённость. Планы на следующие сто метров глубины лежали в ящиках конторского здания, но разрешение на новый горизонт дадут лишь после того, как выберут этот.

А до тех пор рельсы для шахтных вагонеток будут уходить всё глубже в гору, пока из стены не выскребут последний угольный осколок.

Григ отодвинул решётку и шагнул из кабины.

— Собачий холод, — выругался он.

Диттрих и Григ застегнули куртки. Вообще-то здесь, внизу, температура должна была держаться на уровне тридцати двух градусов, но вода, циркулировавшая вокруг угольного массива, действовала как охлаждающая рубашка и снижала температуру породы до восемнадцати градусов, а сегодня утром — даже до шестнадцати.

Паульсен щёлкнул ногтем по термометру. Он не верил, что гора ещё прогреется. Скорее наоборот: уже несколько дней температура падала. Гора буквально выстывала.

— Держи, — Диттрих протянул ему ручную лампу.

Трепещущее пламя осветило штольню впереди. Навстречу им неслись стук компрессора и удары врубовых машин. Они вошли в главный штрек и прошли под деревянной рамной крепью. Свежая крепь была выполнена безупречно.

Григ запросил сухой лес, выдержанный не меньше года, и, что удивительно, его действительно дали. Иногда господа из правления всё же прислушивались к Григу.

Через триста метров Григ остановился у первого предохранительного поста. Старик прищурил здоровый глаз и посмотрел на рудничную лампу, свисавшую с потолочной балки. По бензиновой лампе можно было судить о содержании кислорода в воздухе.

Но Паульсен и без неё чувствовал, что здесь, внизу, особенно душно. Горло у него саднило.

— Люттенный вентилятор, — сказал он, кивнув на шахтную воздуходувку.

— Сломан, — мрачно буркнул Григ и хлопнул ладонью по корпусу.

Вентилятор едва тянул воздух им навстречу. Рядом на дощатой стене висел десяток дыхательных аппаратов.

— Дальше, — поторопил Паульсен.

Они молча пошли вдоль рельсов, закреплённых клиньями на новеньких деревянных шпалах. Паульсен втянул живот и протиснулся мимо шахтного состава — сцепки из передвижного жёлоба, опрокидной вагонетки и двух платформ с лесом.

В первой вагонетке лежал дроблёный уголь — чёрный, как смола, жирно поблёскивающий. Рядом валялись совковая лопата и кирка.

Какой идиот бросил инструмент прямо здесь?

Паульсен выругался и расчистил проход.

Григ запустил руку в вагонетку, растёр между пальцами угольный осколок и понюхал его.

— У нас лучший кокс. Немцы это знают.

Опять началось.

Паульсен взял Грига за плечо и потянул дальше, к паровой машине. Компрессор дрожал на полу, а его шланг, словно жирный червь, тянулся вглубь штольни. На другом конце, под напором сжатого воздуха, работала врубовая машина.

И вдруг шум оборвался.

Внезапная тишина зазвенела у Паульсена в ушах. Из туннеля донеслась громкая ругань.

— Ваша смена уже кончилась, а вы, бездельники, всё побросали как есть! — крикнул Паульсен в темноту.

— Буровой молоток сломался! — донеслось в ответ.

Свет лампы запрыгал во мраке. Навстречу им, перекошенный от злости, шагал Карманн.

— Вы, идиоты, даже смену закончить не можете, чтобы чего-нибудь не угробить, — проворчал Григ.

— А пошёл ты! — огрызнулся Карманн, снимая каску и вытирая пот со лба.

Потом он обернулся и посветил лампой в штрек.

— Пересменка, ребята! — заорал он.

В ответ донеслись звон лопат и глухое ворчание.

— Где мои люди? — спросил Паульсен.

Карманн показал в сторону наклонного штрека.

— Рельсы кладут… Что скажете? — Он кивнул на стену.

Григ положил ладонь на стену штрека, растёр между пальцами каменную крошку, потом лизнул кончик пальца.

— Становится влажно. Если пойдём глубже, упрёмся в песчаниковую зону, и тогда хлынет вода. Весь штрек затопит, будем потом вычерпывать.

— И что ты предлагаешь?

Но ответить Григ не успел. Его перебил топот. Из темноты показалась группа рабочих во главе с Дегелем, шахтным мальчишкой.

Григ, однако, будто не заметил их. Погружённый в свои мысли, он бормотал себе под нос:

— Я же ещё две недели назад сказал: нужна машина постоянного тока на сто десять вольт. Электромотор будет гнать насос, а тот — поднимать воду наверх. Без этого мы здесь утонем.

— Чепуха!

Дегель остановился прямо перед ним, засунув руки в карманы. Он работал в шахте всего три недели — уборщиком: подбирал угольные куски после выемки и подносил их к вагонеткам.

— Что? — Григ упёрся руками в колени, наклонился вперёд и уставился ему прямо в лицо. — Это ты сейчас сказал, малец?

Дегель резко отвёл взгляд от изуродованного лица Грига и сплюнул на пол. Хотел казаться грубее? Хотел быть похожим на остальных? Паульсен невольно усмехнулся. На него мальчишка производил скорее жалкое впечатление.

Все знали, что он сын управляющего. Ему не нужно было никому доказывать, что он крепкий парень и свой среди них. Каждый, кто работал в шахте, и так становился одним из них, а гора всё равно рано или поздно делала человека жёстким.

Лучше бы парень оставался таким, какой есть.

Дегель выставил подбородок вперёд.

— Отец говорит, что на такой глубине прорыва воды бояться нечего. А ты только всех с ума сводишь своими выдумками.

— Выдумками? — глухо переспросил Григ.

Тогда наступила тишина.

Никто не посмел назвать слова Грига бредом — и уж тем более какой-то мальчишка, работавший в шахте всего третью неделю и вдобавок сын одного из тех самых полировщиков столешниц. Никто не шевельнулся; все напряжённо смотрели на Грига.

Старик откашлялся и положил Дегелю на плечо скрюченную руку.

— Ты хоть раз переживал прорыв воды на глубине в триста пятьдесят метров? Свет гаснет, вокруг кромешная тьма и холод… такой холод, что уже через минуту начинаешь коченеть.

Жёсткими, сведёнными пальцами он взял мальчишку за щёку.

— Вода там — три градуса. Губы синеют, пальцы немеют, сердце бьётся всё медленнее. А потом вдруг становится тепло — и ты умираешь, даже не успев этого понять.

Мальчишка сглотнул. Он открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но Паульсен перебил его:

— Следи за языком, малец. Григ рубил уголь ещё в 1898 году, когда шахтёры спускались в забой с фитильными лампами и возили уголь в старых вагонетках. Если он говорит, что нам нужен насос, значит, нужен. Понял?

Он шагнул ближе.

— И здесь, внизу, я не желаю слушать болтовню твоего отца. Наверху её и без того хватает. Из своего кабинета он нам не поможет, если мы тут начнём тонуть.

Все молчали, и Дегель, заметно пристыжённый, опустил глаза.

Но Паульсен знал по рассказам отца: при всей своей жёсткости и напускной черствости Григ был человеком с мягкой сердцевиной. Сорок лет назад Григ и отец Паульсена вместе пришли в шахту и долгое время работали в одной смене — до тех пор, пока отца не завалило.

Эту историю Паульсен знал наизусть. Незадолго до конца смены рухнула деревянная крепь, и несколько штреков засыпало полностью. Григ тогда был рядом, но вытащить отца Паульсена уже не смог.

— Старая смена — наверх, остальные — за работу! — приказал Паульсен. — Будем расширять выработку и углублять подошву.

В этот миг послышался скрежет, и все разом обернулись. Из глубины штольни к ним бежал старый Цетко. Споткнувшись, он остановился перед ними, тяжело дыша, и вытер пот со лба.

— Гнолль откопал какую-то странную штуку…

— Гнолль сроду ничего не откапывал, — проворчал кто-то.

Несколько человек усмехнулись.

— Тихо! — рявкнул Карманн, скрестив руки на груди.

Поначалу никто не разобрал, что бормочет Цетко. Но когда Григ поднял лампу и посветил ему в лицо, все увидели, что тот бледен, будто его только что окунули в ведро ледяной воды, — и смешки сразу стихли.

— …чёрная штуковина, прямо из земли торчит, — прохрипел Цетко. — Гнолль мне показал.

— Гнолль просто нагадил на пол! — крикнул Карманн, и все расхохотались.

— Идиоты, — бросил Цетко, утираясь рукавом. — Эта штука длинная, просто лезет из земли. — Он развёл руки примерно на метр.

Все заговорили разом.

— Тихо! — заорал Паульсен. — Пошли. Посмотрим.

Он двинулся первым. За ним пошли Карманн, Григ и остальные. Диттрих и люди из бригады Карманна молча потянулись следом по туннелю, один за другим, пока не дошли до последнего участка рельсов.

Здесь штольня заканчивалась.

Паульсен повесил лампу на крюк и посмотрел на Гнолля, сидевшего на корточках и разгребавшего землю пальцами. Тот был грузен, неповоротлив, с лысиной. Услышав шаги, он вскинул голову.

— Смотрите.

Все столпились вокруг и уставились на чёрную блестящую трубу, похожую на корень, проросший сквозь камень: наполовину врытая в пол штольни, она тянулась по земле на полметра и снова уходила в породу.

Паульсен указал на находку.

— Это ты её откопал?

Гнолль кивнул.

— Что это, чёрт возьми? — Он провёл пальцами по гладкой блестящей поверхности.

— Мне всё равно, что это, — отрезал Паульсен. — Засыплем обратно.

— Плохая мысль, — сказал Диттрих, протискиваясь к нему. — Мы здесь рельсы для вагонеток не проведём.

Паульсен кивнул. Проход и без того был тесен; места для манёвра почти не оставалось.

— Что предлагаешь?

Он обернулся, но Диттриха рядом уже не было.

— Давайте выкопаем эту штуку целиком — и дело с концом, — предложил Гнолль.

— Мне не платят за то, чтобы я выкапывал древесные корни, — буркнул Карманн, ковыряя носком сапога землю.

— На глубине триста пятьдесят метров древесных корней не бывает, — мрачно произнёс Григ.

Все умолкли.

Старик пожал плечами.

— Никогда такого не видел. И всё же говорю: не трогать. Засыпать. Попробуем приподнять рельсы на брусе.

— Ерунда! — вмешался Дегель. — Диттрих прав. Рельсы тут не обойдут.

На этот раз Григ промолчал. Возразить было нечего. По такому подъёму они не уложили бы путь, даже если бы сняли в этом месте две деревянные шпалы и не стали закреплять рельсы клиньями.

— Чёртова дрянь, — выругался Гнолль, царапая ногтем по чёрной поверхности.

Потом снова полез пальцами в землю.

— Гляньте, какая длинная…

— Руки прочь! — рявкнул на него Григ.

Гнолль тотчас отдёрнул руку.

— Ты спятил?

— Да что это с вами? — фыркнул Карманн. — Неужели вы из-за какой-то штуковины уже готовы в штаны наложить?

Он присел на корточки, всмотрелся в чёрный корень и положил на него ладонь.

— Оно мягкое…

Он изумлённо вытаращил глаза.

— …и тёплое.

— Дайте пройти! — крикнул Диттрих.

Мужчины расступились. Паульсен в изумлении уставился на товарища.

— Ты что задумал?

— Вагонетки заполнены только наполовину. В полдень состав уйдёт. Нам надо уложить рельсы — или ты предлагаешь таскать уголь в вагонетку вёдрами?

Диттрих вскинул на плечо кирку.

— Я знаю, как убрать эту штуку.

Сталь инструмента блеснула в свете лампы.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — сказал Григ, покачав головой.

— Пожалуй, лучшая из всех, что у нас есть. Эта дрянь должна исчезнуть. Отойдите.

Диттрих поправил очки, потом взял кирку обеими руками и широко занёс её над плечом.

Как по команде, люди отступили.