Хлопок двери лаборатории за спиной Волкова прозвучал как выстрел. Не дверь — шлюз бункера, захлопывающийся навсегда. Слово Морозова — «тупик» — висело в ушах, тяжелое и окончательное. Не «советское». Непонятное. Нечитаемое. Сенсация. И он, Геннадий Петрович Волков, начальник станции «Гесперия», держал ее в руках почти час… и проморгал.

— Сука! — вырвалось снова, шепотом, но с такой силой ненависти к себе, что перехватило дыхание. Не к артефакту. К собственной, ослиной тупости. Надеялся на «советский хлам». Надеялся, что Морозов скажет что-то успокаивающее. Надеялся выиграть время, чтобы доложить в ЦИКП красиво, с результатами… Идиот! Кретин запредельный!

Его ноги понесли его по коридору не по воле разума, а подстегиваемые приступом чистой, животной паники. Воздух, спертый и пропахший озоном, казался густым как сироп. Гул систем жизнеобеспечения, обычно фоновый, резал слух, сливаясь со стуком собственного сердца где-то в висках. Карьера… Это слово всплыло первым, острым и холодным. Не просто увольнение. Пояс Астероидов. Рудники. Или трибунал за сокрытие данных планетарной важности. А то и шлюз без скафандра, если ЦИКП счел бы нужным сделать показательную казнь.

Но хуже карьеры был другой страх — страх утечки. Он видел лица в доке! Техников, обалдевших от вида черного монолита. Экипаж «Клеща» — Никиту, этого спокойного оператора, с глазами, полными первобытного ужаса. Они видели. И они не железные болванки по протоколу. Они люди. С планшетами. С личными модемами. С желанием похвастаться, испугаться вместе с близкими на Земле… «Технари из дока уже слили!» — мысль ударила как током, почти физически остановив его на мгновение. Уверенность была стопроцентной, иррациональной и жуткой. Они уже слили. Фотки. Видео. Описания в личных чатах: «Ты не поверишь, что мы тут нашли на краю света!». А чаты эти читают… читают все. Журналисты мониторят такие каналы как стервятники. ЦИКП узнает из новостей. ЦИКП узнает из новостей раньше, чем от него! Это был не просто крах. Это был приговор без права на апелляцию.

Он ворвался в свой кабинет, сбив плечом косяк. Запах старого кофе и пота ударил в нос. На столе мигала лампочка внутренней связи. Он рванулся к ней, пальцы дрожали так, что с первого раза не попал по кнопке. Второй нажим был резким, почти разбивающим пластик.

— Игнатов! — его голос сорвался на хриплый, сдавленный лай, лишенный всякой начальственной выдержки. Голос загнанного зверя. — Срочно ко мне! БЕГОМ! Или… — пауза, мозг лихорадочно искал слова, чтобы передать весь ужас положения, всю неотложность. — Игнатов! Глуши! Глуши ВСЮ связь! Кроме экстренных каналов и моей линии! СЕЙЧАС ЖЕ! Код «Черный Шторм»! Понимаешь⁈ ТЕХНАРИ ИЗ ДОКА УЖЕ СЛИЛИ! Журналисты узнают раньше ЦИКПа — нам всем пиздец! Выполняй! — Он швырнул трубку, не дожидаясь ответа. Она отскочила от корпуса аппарата и повисла, раскачиваясь.

Волков стоял, опираясь ладонями о стол, тяжело дыша. «Поздно», — прошептало холодное чутье где-то глубоко внутри. — «Но хоть попытаться… Хоть создать видимость контроля…» Его отражение в затемненном экране терминала было лицом не начальника станции, а загнанной крысы. Крысы, понимающей, что крысоловка захлопнулась.

* * *

Центр Управления Связью «Гесперии» напоминал усыпленный улей. Тусклый свет, монотонный гул серверных стоек, мерцание индикаторов на консолях. Операторша Петрова лениво щелкала клавишами, переводя поток телеметрии с метеоспутников в архив. Рядом Семенов, в наушниках, что-то напевал себе под нос, мониторя стабильность канала с ЦУКом ЦИКПа на Земле. Рутина. Вечная, скучная рутина края системы.

Шипение открывающегося шлюза заставило Петрову вздрогнуть. В проеме возникла массивная фигура Игнатова, начальника СБ. Его лицо, обычно выражавшее циничное спокойствие, было каменным, но в глазах горели холодные, острые искры. Он вошел не просто быстро — он вошел властно, его присутствие мгновенно сгустило воздух в помещении. Все взгляды операторов, настороженные и вопрошающие, устремились к нему.

— Код «Черный Шторм», — голос Игнатова прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что слова врезались в тишину как гвозди. — Авторизация Игнатов-Омега-Семь. Немедленное исполнение. Всех внешних каналов. Личные комутаторы — глушить по MAC. Весь трафик — на фильтр и дамп. Кроме каналов «Красная Кнопка» и прямой линии НСС в ЦУК ЦИКПа. Выполнять.

Никаких «почему». Никаких объяснений. Только приказ, отточенный и смертельный. Петрова побледнела, ее пальцы зависли над клавиатурой. «Черный Шторм». Крайняя мера. Полная информационная блокада. В истории станции активировался только на учениях.

— Шеф? — начал было Семенов, снимая наушники, но встретил взгляд Игнатова — пустой и беспощадный, как дуло штурмовой винтовки.

— Немедленное исполнение, — повторил Игнатов, медленно обводя взглядом замерших операторов. — Каждую секунду промедления — отчет в СБ. С личной подписью.

Дисциплина, вбитая годами службы, сработала быстрее страха. Пальцы операторов забегали по клавиатурам. Гул серверов стал громче, насыщеннее — системы переключались в режим экстренной работы. На главной панели ЦУС, огромной стене из индикаторов и экранов, началось светопреставление.

Щелк. Индикатор «Общественная Сеть „Голубь“» — погас, сменившись красным крестом.

Щелк. «Коммерческий Канал „Зодиак“» — экран погас, заполнившись черно-белым снегом статики. Глушение.

Щелк. Щелк. Щелк. Десятки, сотни маленьких зеленых огоньков — каналы личных коммуникаторов, зарегистрированных на станции — гасли один за другим, как пойманные в сеть светлячки. На экране монитора Семенова строчил список MAC-адресов: «Модем пользователя ID-4473 (Ковалев А. И.) — заблокирован… Модем пользователя ID-8921 (Петрова Е. С.) — заблокирован… Модем пользователя ID-1105 (Леонтьев Б. М.) — заблокирован…».

— Канал «Медицинский Резерв» — отключен и заглушен, — доложил оператор у дальнего пульта, голос ровный, но чуть выше обычного.

— Спутниковый ретранслятор «Эхо» — переведен в пассивный режим, эфир чист, — добавила Петрова, не отрываясь от экрана.

— Личные линии… 87% заблокировано, сэр. Остальные вне зоны покрытия или выключены. Продолжаем поиск, — докладывал Семенов.

ЦУС погружался в странную, зловещую тишину, нарушаемую только щелчками гасящих индикаторов, гулом машин и монотонными докладами. Яркие экраны сменялись серыми надписями «NO SIGNAL» или мертвыми черными прямоугольниками. Воздух наполнился запахом горячего металла и напряжения.

Игнатов стоял посреди этого умирающего цифрового мира, руки за спиной, наблюдая. Его лицо оставалось непроницаемым. «Волков влип по-крупному, — стучала мысль. — Самолюбие дороже ума. И карьеры. Но приказ есть приказ. И свою шкуру спасать надо. Выполнил — и чист.»

Главный оператор, седой ветеран связи, подошел к Игнатову, щелкнув каблуками. Лицо старика было пепельным.

— Шеф, код «Черный Шторм» активирован и выполнен. Внешняя связь заблокирована на 98,3%. Эфир глушится в радиусе действия наших передатчиков. Остаются активными и доступными только каналы «Красная Кнопка» (аварийный маяк) и ваша выделенная прямая линия с ЦУКом ЦИКПа на Земле.

Игнатов кивнул, один раз, коротко.

— Держать. До особого распоряжения НСС, — бросил он и развернулся к выходу. Его шаги гулко отдавались в внезапно оглохшем зале. За спиной Игнатова операторы замерли, не глядя друг на друга, осознавая тяжесть только что опустившегося на станцию железного занавеса. Они отрезали «Гесперию» от дома.

* * *

Столовая «Гесперии» в «мертвый час» между сменами была царством уныния и синтетических ароматов. Воздух пропитался вечным запахом пережаренного дешевого кофе, искусственной яичницы «Солнечный Блик» и сладковатой пыли, забившейся в вентиляционные решетки. Люминесцентные лампы горели тускло, отбрасывая резкие тени на потертые пластиковые столешницы и стулья с просевшей обивкой. Горстка людей ковыряла еду: смена, только что сдавшая вахту, и те, кому есть было некуда идти. Гул разговоров был вялым, как и движения.

Костя Малахов сидел у дальнего столика с двумя техниками из команды дока — Сашей, коренастым парнем с вечно перемазанными в смазке руками, и Виталей, молчаливым и угрюмым. Перед Костей стояла тарелка с неопознаваемым рагу, остывающим без всякого интереса со стороны хозяина. Его мысли были далеко — у Карантин-Блока Альфа, где сейчас копошились ученые перед черным чудовищем. Вспоминал мигающий индикатор №407, холодок сомнения, Бориса, игравшего в шахматы… Волкову точно влетит. И ему, Косте, возможно, тоже — за то, что не пошел сразу выше головы Бориса. «Протокол…» — горько усмехнулся он про себя.

Борис Леонтьев сидел в одиночестве у стены, спиной к залу. Он не ел, просто смотрел в стену мутными глазами, изредка вздрагивая. Его мир сузился до ожидания приговора — Пояс, рудники, СБ. Вид черного монолита в доке лишь добавил сюрреалистичности его личному краху.

Вдруг резкий, пронзительный гудок резанул по ушам, заглушив на мгновение все разговоры. Все вздрогнули, подняли головы. Гудок повторился. Потом — холодный, безличный голос автоматического диктора, звучащий из динамиков в углах:

«Внимание всем сотрудникам станции „Гесперия“. В связи с проведением критически важных работ на внешних магистралях связи, доступ во внешние сети временно ограничен. Все личные коммуникационные устройства использовать запрещено. Ограничение продлится ориентировочно 24 часа. За несанкционированные попытки связи — дисциплинарная ответственность вплоть до увольнения и передачи в Службу Безопасности. Приносим извинения за временные неудобства.»

Голос смолк. Гудок прозвучал еще раз — коротко, издевательски — и тишина.

На секунду в столовой повисла абсолютная тишина. Даже гул вентиляции казался громким. Потом — взрыв.

— Чего⁈ — выкрикнул кто-то с центрального стола.

— Двадцать четыре часа⁈ Да я там чат модерирую! — возмутилась девушка у раздачи.

— «Критически важные работы»? Опять эти долбоящеры кабель перекусили микрометеоритом? — саркастически хмыкнул инженер.

— СБ? Серьезно? За попытку связи? Что за херня? — заворчал пожилой техник. — Это же нарушение Космической Хартии Прав!

— Спутниковый интернет и так как через жопу, а теперь вообще никак! — развел руками другой.

— Может, война началась? — выпалил молоденький стажер, получив в ответ смешки и шлепок по затылку.

Ропот возмущения, недовольных вопросов и циничных шуток заполнил зал. Люди доставали планшеты, телефоны — экраны упорно показывали значок «Нет сети» или «Соединение заблокировано». Лица становились хмурыми.

Костя наблюдал за этим спектаклем безразлично, пока не заметил Сашу. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в свою тарелку. Но не просто сгорбившись — он съежился. Лицо его было смертельно бледным, капли пота выступили на лбу. Его пальцы судорожно сжимали заблокированный планшет.

— Саш? — тихо спросил Костя. — Ты как?

Саша вздрогнул, поднял на Костю испуганные глаза. Виталий тоже перевел на него тяжелый взгляд.

— Я… я… — Саша заглотал воздух. — Это из-за… того, наверное.

— Из-за чего? — нахмурился Виталий.

— Объекта! — прошептал Саша, озираясь, будто боясь, что его услышат даже в этом гвалте. — Которого «Клещ» приволок. В доке… Ты ж видел, Виталь? Все офигели. Я… я пару фоток на планшет слизал. Пока начальство не приперлось… — Голос его дрожал.

— И что? — Костя почувствовал, как у него похолодело внутри. — Выложил куда?

Саша кивнул, не глядя, его шея покраснела от стыда и страха.

— В личку жене… Ну, типа, смотри, мол, что мы тут нашли, красота… И… и в наш чатик «Гесперийские байки» кинул… Там же обычно посты про то, как Борис в шахматы играет или кто в каком модуле трахнулся! Ничего серьезного! А тут… ну, прикольно же! Через личный модем, пока буксир к станции шел… Думал, никто не заметит. Поток маленький…

Виталий смотрел на Сашу, как на идиота, его обычно угрюмое лицо исказилось презрением и… страхом.

— Ты… ты долбоеб конченый! — прошипел он. — «Гесперийские байки» читают пол-Земли! Там же журналисты сидят под личиной! Как терьки на дерьме! Они эту сенсацию на ура схавают и разнесут!

Саша побледнел еще больше, его губы задрожали.

— Я не подумал… Офигенные же фото! И объект… он… ну, реально не наш… — Он умолк, осознав всю глубину своего «не подумал».

Костя отодвинул свою тарелку с остывшим рагу. Комок встал в горле. Он посмотрел на Сашино лицо, полное животного ужаса перед последствиями, на Виталия, пожимающего плечами с видом «Ну ты и влип», на Бориса в углу, который вдруг повернулся и встретился с ним взглядом. В мутных глазах бывшего старшего техника не было сочувствия. Там светилось что-то темное, почти злорадное: «Всем пиздец. И Волкову в первую очередь. Добро пожаловать в клуб, салага.»

Костя отвернулся. Шум возмущенной столовой, споры о «перекусанном кабеле», ворчание о нарушении прав — все это казалось теперь жалким и далеким. Над «Гесперией» опустился не просто «Черный Шторм» связи. Опустилась тишина, тяжелая, зловещая, полная немого вопроса: «Что теперь будет?» И он знал ответ: ничего хорошего. Ад только начинался. И первая его жертва, возможно, сидела прямо перед ним, судорожно сжимая свой бесполезный планшет.