Карантин-Блок Альфа гудел, как улей. За толстым прозрачным стеклом, под безжалостным светом стерильных ламп, возвышался Артефакт. Его бездонная чернота поглощала лучи, отбрасывая лишь призрачные тени на безупречно белые стены бокса. Совершенные грани казались вырезанными из самой Пустоты. Гравировки, холодные и непостижимые, мерцали слабым внутренним светом, словно звезды в миниатюре. Техники, закончив установку на платформе, спешно покинули бокс, оставив объект в одиночестве. Воздух шипел, проходя через фильтры дезинфекции.

Сергей Иванович Морозов стоял у смотрового окна, спиной к суете лаборатории. Он не видел Марка, настраивавшего первые камеры сканирования, не слышал возбужденного шепота Ани и Олега, готовивших спектрометры. Его взгляд был прикован к монолиту. Первый шок прошел, сменившись глубокой, ледяной ясностью. Все его скептические щиты, все профессиональные фильтры были сметены. Перед ним стояла истина, столь же неоспоримая, сколь и немыслимая.

Он повернулся. Лиза, его ассистентка, замерла с планшетом, ожидая указаний. Ее глаза все еще были широко раскрыты от изумления.

— Лиза, — голос Морозова звучал непривычно хрипло, но твердо. — Прямая связь с Волковым. Приоритет ноль. Сейчас же.

Лиза кивнула, пальцы затрепетали по экрану планшета. Через секунду она подала ему коммуникатор. Морозов взял его, словно раскаленный уголь, и поднес к уху. В динамике щелкнуло, потом — ровный гул канала.

— Волков. — голос с той стороны был напряженным, ожидающим.

— Геннадий Петрович, Морозов. — Сергей Иванович сделал паузу, собираясь с мыслями. Слова казались неподъемными. — Объект в Карантин-Блоке Альфа. Первичный осмотр завершен.

— Ну? — нетерпение в голосе Волкова было почти физическим. — 'Что скажешь? Сплав опознали? Гравировки? Это… наше? — последнее слово прозвучало слабой надеждой.

Морозов закрыл глаза на мгновение. Вспомнил грубое облако точек на экране Косты, уверенность Волкова в «советском хламе», собственный скепсис. Как далеки они были тогда от этого.

— Нет. — его голос прозвучал четко, как удар молотка по стеклу. — Это точно не советский спутник. И не наше. Не думаю, что он с Земли.

Пауза на том конце была гулкой. Морозов продолжал, выжимая слова сквозь ком в горле:

— Форма… совершенная геометрия. Идеальные углы, грани — как вырезаны алмазом. Никаких следов времени, ударов, коррозии. Материал… — он снова посмотрел на черный монолит. — Абсолютно черный. Поглощает весь свет. Но… светится изнутри. Холодным, мертвенным светом. Никакого известного сплава, никакой кристаллической структуры, которую мы можем представить. Гравировки… — его голос дрогнул. — Сложнейшие. Искусственные. Но не письмо, не схемы… что-то иное. Непостижимое. Я… — он сглотнул. — Я такого не видел. Никогда.

Тишина в динамике длилась несколько долгих секунд. Потом послышалось сдавленное, хриплое дыхание.

— Твою… — вырвалось у Волкова, больше похожее на стон. — То есть… инопланетяне? Артефакт?

— Наверняка искусственное внеземное происхождение, — подтвердил Морозов с ледяной логикой, отгоняя призраки «чуда» и «божественного». — Единственное логичное объяснение. Материал не идентифицирован. Гравировки не понятны. Мы начинаем детальное сканирование и анализ. Но, Геннадий Петрович… — он сделал паузу, глядя на немую мощь объекта за стеклом. — Вам лучше увидеть это своими глазами. Через стекло бокса. Словами… словами не передать. Это нужно видеть.

Еще одна пауза. Длинная. На том конце слышалось, как Волков тяжело дышит в трубку, словно только что пробежал марафон.

— Ладно. — голос Волкова был обезличенным, лишенным интонаций. — Скоро буду

Щелк. Связь оборвалась. Гулкий звук резанул по нервам. Морозов медленно опустил коммуникатор. Он почувствовал на себе взгляды группы. Марк замер у камеры. Олег держал пробирку с реактивом, забыв о ней. Аня и Лиза смотрели на него, ожидая.

— Он идет, — просто сказал Морозов. — Скоро будет. До его прихода — начинаем первичный спектральный анализ и 3D-сканирование поверхности. Минимальное воздействие. Марк, запускай лазерную сетку. Олег, готовь спектрометр. Аня, следи за температурой объекта при сканировании. Лиза, фиксируй все параметры. Время пошло.

Его голос вернул им реальность. Они кивнули, развернулись к своим приборам. Гул лаборатории сменился деловым жужжанием оборудования. Но напряжение не спало. Оно висело в воздухе, смешиваясь с озоном и холодным светом, исходящим от черного монолита за стеклом. Волков шел. Им предстояло показать начальнику станции не артефакт — пропасть. Им предстояло начать свою «Игру в Бога», уже зная, что играют они на чужом, непостижимом поле.

* * *

Гул лаборатории, заполненный жужжанием сканеров и шелестом вентиляции, внезапно ожил новыми, взволнованными голосами. Приказ Морозова «Время пошло!» сработал как выключатель. Шок от Артефакта, еще не рассосавшийся, был временно оттеснен ослепительной волной профессионального азарта. Они были первыми. Первыми людьми, вглядывающимися в технологию иного разума.

Марк щелкнул последним переключателем на пульте управления лазерным сканером. Тонкие, видимые зеленые лучи, безопасные для человека, но идеальные для картирования, выскользнули из апертур вокруг смотрового окна и поползли по бездонно-черной поверхности Артефакта. Они скользили по идеальным граням, ныряли в загадочные углубления гравировок, вычерчивая их контуры с атомарной точностью.

— Запущено! — провозгласил Марк, его глаза лихорадочно блестели за окулярами камеры высокого разрешения, снимавшей процесс.

На центральном экране над консолью начала формироваться трехмерная модель — сначала грубый каркас, но быстро обрастающий деталями.

— Смотрите! Эта кривая… этот угол… Это же чистая математика! Геометрия внеземного интеллекта!

Аня прильнула к смотровому окну, ее нос почти касался холодного стекла. Она не смотрела на экран; ее взгляд был прикован к самому объекту.

— Вы чувствуете? — прошептала она, не отрываясь. Олег, возившийся со спектрометром рядом, нахмурился: Чувствую что? Холод от стекла?

— Нет! — Аня повернулась к нему, ее лицо сияло почти детским восторгом. — Не холод. Совершенство! Посмотрите на эту грань — ни малейшей неровности, ни царапинки! Как будто ее отполировали в абсолютном вакууме силой мысли! И этот материал… — она снова уставилась на черную поверхность, где зеленые лазеры скользили, как светлячки. — Он не просто черный. Он… глубокий. И этот холодный свет изнутри… он не греет, он… живет!

Олег фыркнул, но в его глазах, обычно скептичных, тоже горел огонек.

— Живет? Вот это ты загнула, Аня. Сплав. Должны же быть атомы, кристаллическая решетка, электронные оболочки! Спектрометр нам все расскажет. — он с гордостью похлопал по корпусу сложного прибора. — Через пять минут будем знать состав точнее, чем рецепт бабушкиного борща!

Лиза, лихорадочно записывающая первые данные сканирования в планшет, не могла сдержать улыбки.

— А гравировки! Марк, ты видишь? На голограмме… они кажутся объемными. Как будто не вырезаны, а выращены. И если смотреть под этим углом… — она наклонила планшет, — … кажется, узор чуть смещается! Как оптическая иллюзия высшего порядка!

Морозов стоял чуть поодаль, наблюдая за группой. Его собственный скепсис был сметен, как песчаный замок перед приливом. На его обычно строгих чертах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Эйфория открытия, чистая и необузданная, захлестывала лабораторию. Они стояли на пороге величайшей тайны человечества, и их инструменты — лазеры, спектрометры, их собственные блестящие умы — казались ключами к ее разгадке. Мысли о Волкове, о ЦИКПе, о протоколах отступили перед магией первого контакта с непостижимым.

— Фиксируй все, Лиза, — сказал он, и его голос звучал тверже, увереннее. — Каждый луч, каждый пиксель. Марк, как только первая полная модель будет готова — строй голограмму здесь. Хочу видеть ее целиком.

Он подошел ближе к окну, его отражение наложилось на черную поверхность Артефакта и тут же было поглощено.

— Олег, давай первые спектры, как только будут. Аня, следи за температурой объекта. Любое изменение — сразу доклад.

Они кинули короткие «Есть!» и погрузились в работу с удвоенной энергией. Лаборатория гудела от возбуждения. Зеленые лучи сканеров танцевали на черном фоне, словно рисуя карту неизведанной земли. На экране Марка трехмерная модель Артефакта становилась все детальнее, отображая немыслимую точность форм. Олег причмокивал, глядя на предварительные графики спектрометра — странные, но пока не пугающие. Даже Олег забыл о контаминации, завороженный научной гонкой.

Атмосфера: Научный экстаз. Ощущение всемогущества, прикосновения к истине. Они — боги познания, разгадывающие загадку иного разума. Артефакт пока молчаливо принимал их внимание, как король, позволяющий придворным любоваться своим величием. Никто еще не подозревал, что их инструменты вот-вот сломаются о неприступные стены реальности, построенной неведомыми законами.

* * *

Эйфория витала в воздухе, густая, как запах озона от работающего оборудования. На центральном экране над консолью вращалась почти законченная голограмма Артефакта — потрясающе детализированная, подчеркивающая его неестественное совершенство. Марк ликовал, тыча пальцем в сложные узоры гравировок, вырисовывавшиеся на виртуальной модели.

— Вот! Видите этот фрактальный переход? Это же чистая математическая красота! Никакого хаоса, только высший порядок! — его голос звенел от восторга.

Аня стояла у смотрового окна, завороженно следя, как зеленые лучи сканера скользят по черной поверхности, словно пытаясь удержаться на идеально отполированном льду.

— Он даже лазер не отражает нормально, — прошептала она. — Смотрите, луч как будто… тонет. Но модель строится…

— Конечно строится! — бодро отозвался Марк. — Алгоритмы — они не обманываются визуальными эффектами!

Олег, тем временем, закончил калибровку спектрометра. На его экране замигало уведомление: «Первичный спектральный анализ завершен. Обработка…» Он потер руки, циничная усмешка тронула его губы.

— Ну, пришельцы, сейчас мы вас раскусим. Покажись, что ты за зверь такой?

Он щелкнул по экрану, открывая результаты. Уверенная усмешка замерла, затем медленно сползла с его лица, уступив место полному, абсолютному недоумению. Его брови поползли вверх, почти к линии волос.

— Что… что за чертовщина? — вырвалось у него, голос потерял всю бодрость.

Все головы повернулись к нему. Морозов подошел ближе.

— Олег? Что там?

— Спектр… — Олег тыкал пальцем в экран, где вместо привычных пиков знакомых элементов зияли дикие, хаотичные всплески и провалы. — Он… он не совпадает. Ни с чем! — он прокрутил базы данных — металлы, сплавы, минералы, экспериментальные композиты ЦИКПа. Красные кресты «Не найдено совпадений» множились. — Видите эти пики? Здесь, на 350 нанометрах? И этот провал тут? Таких линий нет в природе! Это… это как если бы электроны прыгали по орбитам, которые запрещены квантовой механикой!

Атмосфера в лаборатории резко переменилась. Эйфория схлопнулась, как мыльный пузырь. Возбуждение сменилось напряженным, леденящим вниманием.

— Ошибка калибровки? — резко спросил Морозов, подходя к спектрометру.

— Перепроверил трижды! — Олег стукнул кулаком по корпусу прибора. — Сам прибор показывает номинальные параметры! Чистота луча, стабильность источника — все в норме! Это… это объект дает такой отклик! Его материал… он не подчиняется известным законам!

Тишину нарушил предупреждающий сигнал с консоли Марка. Он взглянул на экран управления сканером и побледнел.

— Сергей Иванович! Проблема со сканированием! — его голос дрожал. — Система не может определить глубину гравировок! Лазерный профилометр… он не отражается корректно от дна этих канавок! Софт выдает ошибку: «Глубина не определена. Поверхность демонстрирует аномальные оптические свойства». Это… это как будто лазер проваливается в бездну или… отражается от чего-то, чего нет!

Аня, наблюдая за всем этим, вдруг вспомнила о своей задаче. Она взглянула на показания температурных датчиков вокруг Артефакта, установленные на расстоянии. Ее глаза расширились.

— Температура… — она показала на свой монитор. — Она не меняется! Вообще! Лазеры сканируют поверхность уже двадцать минут — минимальный нагрев должен быть! Но датчики показывают стабильные 1.3 градуса. Как в лаборатории! Как будто… как будто вся энергия лучей просто исчезает!

Олег мрачно хмыкнул, глядя на свои безумные спектры.

— Поглощает свет, поглощает тепло… Что дальше?

Морозов сжал кулаки. Первая стена. Непонимание. Он указал на Аню.

— Аня. Дистанционный микро-индентор. Тест на твердость. Микроскопический участок. Выбери точку в углублении гравировки. Минимальное давление сначала.

Аня кивнула, ее пальцы забегали по пульту управления манипулятором внутри Карантин-Блока. На экране высокого разрешения показалось тонкое, алмазное острие, медленно подводимое к выбранной точке на сложном узоре Артефакта.

— Контакт… — прошептала Аня. Острие коснулось черной поверхности.

На экране график усилия оставался плоской линией. Острие просто… соскальзывало с поверхности, как капля воды с жирной сковороды, не оставляя никакого следа.

— Увеличь давление, — приказал Морозов, голос напряженный. — По протоколу для титановых сплавов.

Аня увеличила нагрузку. График дернулся вверх. Алмазное острие уперлось в черный металл… и вдруг с характерным хрустом, видимым даже на экране, раскололось! Осколки алмаза отлетели в сторону и замерли на платформе рядом с Артефактом.

В лаборатории воцарилась гробовая тишина. Даже гул вентиляции казался громким.

— Алмаз… — Аня выдохнула, глядя на экран с изображением обломков самого твердого природного материала. — … раскололся. Как же так?

Она подняла на Морозова шокированный взгляд.

— Твердость… она не просто высокая. Она аномальная. Физически невозможная. Алмаз не должен…

Олег не выдержал. Он схватил пульт управления другим манипулятором, на котором была закреплена микропипетка с каплей концентрированной азотной кислоты — одного из самых агрессивных реагентов.

— Ну уж нет! — проворчал он. — Раз не царапается, посмотрим, как он относится к химии!

Не дожидаясь разрешения Морозова (протоколы биобезопасности уже летели в тартарары), Олег выдавил крошечную каплю едкой жидкости. Она повисла на конце пипетки, готовая упасть на безупречную черную поверхность.

Капля упала. И… не растеклась. Она скатилась с идеально гладкой поверхности Артефакта, как шарик ртути, и упала на платформу, где тут же начала дымиться, разъедая металл. На месте падения на Артефакте не осталось ничего. Ни пятна, ни матовости, ни следа реакции. Абсолютно чисто. Безупречно черно.

Олег замер, глядя на дымящуюся лужку кислоты на платформе и на нетронутую поверхность Артефакта. Его лицо выражало полную профессиональную капитуляцию.

— Совершенная инертность… — прошептал он, и в его голосе звучало не разочарование, а глубокое, леденящее изумление. — И… абсолютная гидрофобность? Но это же… это же невозможно в таком сочетании…

Марк выключил свой сканер. Зеленые лучи погасли. Его голограмма Артефакта, хоть и совершенная внешне, висела в воздухе с зияющими ошибками в местах гравировок — «Глубина не определена». Лиза перестала записывать. Она смотрела то на спектры Олега, то на разбитый алмаз на экране, то на скатившуюся каплю кислоты.

Эйфория исчезла без следа. Ее сменила тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только гулом систем и шипением дымящейся кислоты на платформе за стеклом. Ученые стояли среди своих сверкающих инструментов, чувствуя себя не богами познания, а детьми, тыкающими палками в неприступную крепость. Первая стена Непонимания была возведена Артефактом не из камня, а из абсолютной, насмешливой непознаваемости. И они только что разбили об нее свои лучшие алмазные палки.

Тяжелое молчание после провала тестов на твердость и химию висело в лаборатории, как ядовитый газ. Разбитый алмаз и скатившаяся капля кислоты на платформе за стеклом были немыми укорами. Совершенная голограмма Артефакта, вращавшаяся над столом, теперь казалась не триумфом, а издевкой — безупречная оболочка, скрывающая абсолютную загадку.

Морозов первым нарушил тишину. Его голос был низким, напряженным, но лишенным паники. Профессионал брал верх над шоком.

— Марк. Тепловое зондирование. Микро-участок. Там, где гравировка углубляется. — он указал на голограмму, на сложный узел узоров. — Нагрев и охлаждение. Минимальные параметры. Следи за распределением температуры по поверхности.

Марк, все еще бледный от провала сканера, кивнул. Его пальцы застучали по клавиатуре. Манипулятор внутри бокса сменил насадку на крошечный, высокоточный лазер для локального нагрева и миниатюрный распылитель жидкого азота.

— Цель выбрана. Начинаю нагрев. Мощность 1% от максимума. Продолжительность — 5 секунд. — Марк запустил процесс.

На экране тепловизора, наведенного на выбранный участок, ожидалось появление крошечного красного пятнышка. Его не было. Участок гравировки оставался холодно-синим, как и вся поверхность Артефакта. Датчики температуры вокруг не дрогнули.

— Ничего, — пробормотал Марк. — Как будто луч ушел в черную дыру. Увеличиваю мощность до 7%. Продолжительность — 10 секунд.

Результат тот же. Ни намека на тепловое пятно. Лазер словно светил в бездну.

— Охлаждение, — скомандовал Морозов, его лицо стало каменным.

Миниатюрное облачко жидкого азота коснулось того же участка. На экране тепловизора должно было появиться ярко-синее пятно холода. Оно появилось… на долю секунды. И тут же растворилось, словно холод впитался в материал мгновенно и равномерно. Поверхность Артефакта вернулась к исходной температуре. Ни инея, ни конденсата.

— Странная теплопроводность… — прошептала Аня, впиваясь в данные. — Нет… не странная. Невозможная. Тепло не распространяется! Оно мгновенно распределяется по всему объекту или… исчезает! Нет градиента температуры! Это нарушает Второй закон термодинамики!

Олег, наблюдавший за этим, мрачно добавил

— Поглощает свет, тепло, химию… Ладно. Электромагнетизм? Марк, давай прогремим его со всех частот. От сверхнизких до жесткого гамма. Вдруг отзовется?

Марк запустил комплексное ЭМ-сканирование. Антенны манипулятора испускали волны разной частоты. Мониторы показывали графики отклика. Они были идеально плоскими.

— Ничего, — констатировал Марк через несколько минут, голос безнадежный. — Полное поглощение во всех диапазонах. Ни отражения, ни прохождения, ни внутреннего резонанса. Радиомолчание. Он ведет себя как идеальный экран и поглотитель. Чернее черной дыры в радиодиапазоне.

Взоры всех невольно обратились к голограмме гравировок. Эти сложные, гипнотические узоры — единственная зацепка, единственный намек на коммуникацию или назначение. Лиза увеличила фрагмент на своем планшете, пытаясь найти хоть какую-то логику.

— Может, это не язык? — предположил Марк, подходя. — Может, это… схемы? Инструкции? Карта?

Он запустил программу поиска геометрических закономерностей, фрактальных последовательностей, подобия известным символьным системам — от древних иероглифов до двоичного кода звездных карт ЦИКПа. Алгоритмы работали на пределе.

На экране над планшетом Лизы мелькали сравнения, наложения, анализы симметрии. Все чаще всплывали красные надписи: «Совпадений не найдено», «Закономерность не выявлена», «Энтропия узора превышает порог случайности для коммуникативных систем».

— Смотрите, — вдруг сказала Лиза, поворачивая планшет. Она медленно меняла угол освещения на виртуальной модели гравировки. — Видите? При таком угле… линии кажутся выпуклыми. А при таком… вогнутыми. И этот переход… он плавный, но… не физический! Это оптическая иллюзия невероятной сложности! Как будто узор… движется от взгляда!

Они вглядывались. Иллюзия была поразительной и… абсолютно бесполезной. Она не приближала к пониманию, а лишь подчеркивала глубину пропасти.

— Это не язык, не схемы… — Марк откинулся на спинку стула, смотря на мерцающую голограмму с выражением глубокой усталости и разочарования. — Это… иное. Что-то, для чего у нас нет категорий. Математика? Искусство? Технология записи данных на принципах, которые мы не можем постичь? — он развел руками. — Тупик.

Тупик. Слово повисло в воздухе лаборатории, тяжелое и окончательное. Спектры — хаос. Материал — неанализируем. Тепло — аномально. ЭМ-волны — бессильны. Гравировки — нечитаемы. Наука, вооруженная лучшими инструментами «Гесперии», уперлась в стену абсолютной непознаваемости. Азарт сменился глубокой усталостью и чувством беспомощности. Эйфория первого контакта выгорела дотла, оставив пепел разочарования.

* * *

Тишина в лаборатории была гулкой. Ученые сидели или стояли в оцепенении, избегая смотреть друг на друга и на немой укор черного монолита за стеклом. Даже Олег молчал, уставившись в свои бессмысленные спектры. Лиза перестала записывать; ее планшет лежал на столе, экран погас. Совершенная голограмма Артефакта вращалась в пустоте над консолью, символ их поражения.

Шлюз лаборатории с шипением открылся. В проеме возник Геннадий Петрович Волков. Он не шел — он ВОШЕЛ. Шаги его были тяжелыми, но быстрыми. На лице не было ни любопытства, ни ожидания «исторического артефакта». Была лишь плотная, серая маска тревоги, не смытая даже за время пути. Его глаза, запавшие и остекленевшие, мгновенно нашли Морозова, затем скользнули к Артефакту за толстым стеклом. Он замер на секунду, впитывая вид черного, мерцающего гравировками монолита. Его лицо не дрогнуло, но челюсти сжались так, что выступили желваки.

Морозов поднялся навстречу. Шаги его были медленными, словно он нес неподъемный груз. Он остановился перед Волковым. Глаза их встретились. В глазах Морозова Волков прочел все, что ему было нужно знать: поражение. Не временную трудность. Абсолютный тупик.

— Геннадий Петрович, — начал Морозов, голос его был сухим, лишенным интонаций, как зачитывал отчет о базальте. — Мы сделали все возможное за отведенное время. Исчерпали стандартные и часть нестандартных протоколов.

Он не стал углубляться в спектры, алмазы и кислоту. Волкову нужен был итог.

— Тупик. — Морозов произнес это слово четко, как диагноз. — Сплав — уникален. Не соответствует ни одной известной структуре или составу. Неразрушим механически на микроуровне. Не вступает в реакции с сильнейшими реагентами. Демонстрирует аномальную теплопроводность и полное поглощение электромагнитного излучения во всех диапазонах. Гравировки… — он кивнул на голограмму, — … не поддаются интерпретации известными методами. Никаких признаков внутренней структуры, источников энергии или коммуникационных интерфейсов. Мы не понимаем ни материала, ни принципов его существования, ни назначения объекта. Ничего.

Он замолчал. Его доклад повис в тишине лаборатории, звенящей после его слов. Волков не отводил взгляда от Морозова. Его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевало что-то страшное — не гнев на ученых, а глубокая, ледяная паника. Паника человека, понимающего, что он сидит на вулкане непонимания, который вот-вот взорвется под ним. Он медленно перевел взгляд на Артефакт. Его черная поверхность, поглощающая свет лаборатории, казалась дверью в ад. Мерцающие гравировки — насмешливой улыбкой судьбы.

Он простоял так несколько вечных секунд, впитывая немую мощь объекта и гнетущую тишину лаборатории. Потом неожиданно у него округлились глаза. Тело напряглось, как струна. Лицо, до этого маска тревоги, исказилось чистым, животным ужасом. Он понял. Понял не только то, что объект — неземной. Он понял непростительную, фатальную ошибку.

Объект видели десятки глаз в доке! Техники, экипаж «Клеща», научная группа! И он… он до сих пор не доложил в ЦИКП! Промедление, вызванное сначала надеждой на «советское», потом попыткой разобраться самостоятельно… это была не осторожность. Это была измена протоколу высшего уровня. Он проморгал не только сигнал, как Борис. Он проморгал доклад о событии планетарного масштаба! Его карьера была трупом. Его место — не Пояс Астероидов, а скамья подсудимых. Или шлюз без скафандра. Прямо сейчас.

— Сука…! — слово вырвалось у него невольно, тихо, но с такой силой сдавленной паники и самоуничтожающей ярости, что оно прозвучало громче крика. Это был вопль души, осознавшей бездну.

Он не стал ничего больше говорить. Не взглянул на Морозова или других. Он резко развернулся и буквально ринулся к шлюзу. Его шаги были не быстрыми — они были истерично-стремительными, как бегство загнанного зверя. Он не бежал от Артефакта. Он бежал от последствий своей оплошности, от неминуемой расплаты, которая уже летела к нему с Земли со скоростью радиоволн.

Шлюз открылся перед ним. Волков влетел в него, не замедляя шага. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным шипением, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба.