Вальтер выглядел иначе, чем на парадных портретах. Исхудавший, с жёсткой щетиной и глубокими тенями под глазами, он стоял в полевой форме на фоне дымящихся развалин. Операторы Конфедерации потрудились на славу: за его спиной мелькали санитары, несущие носилки, и ополченцы в грязных бинтах. Это создавало иллюзию того, что генерал — там, в самом пекле.

— Я — генерал Вальтер, — сказал он глухо, и его голос, лишённый пафоса Пунга, ударил по толпе ещё сильнее. — Многие из вас проклинают моё имя. Говорят, я дезертир. Говорят, я продался.

Он помолчал, глядя прямо в камеру. Взгляд его был тяжёлым, как свинец. Казалось, он видит каждого, кто стоит на площади Нового Багдада.

— Это ложь.

Экран вспыхнул. Кадры сменялись один за другим: панорама Оруина, окутанного дымом. Лекс, снятый издалека в разгар боя, но смонтированный так, будто он ведёт переговоры с Муранами.

— Мои люди умирают на Оруине прямо сейчас, — голос Вальтера дрогнул, и в этой дрожи была пугающая искренность. — Пока «герои сопротивления» — такие как Лекс, этот профессиональный палач и перебежчик — жмут лапы захватчикам. Они пообещали Муранам наши миры в обмен на право сидеть в креслах наместников!

Толпа взревела. Слово «предатель» пронеслось над площадью подобно шторму.

— Они называют Конфедерацию диктатурой! — Вальтер почти кричал, и его лицо заполнило экран. — Но спросите себя: кто сейчас держит фронт? Кто закрывает проломы в стенах своими телами? Ваши сыновья! Ваши братья! А эти «борцы за свободу» сидят в подвалах и ждут, пока ксеносы[1] сделают за них грязную работу. Они не воюют за вас. Они воюют против вас, прикрываясь лозунгами о демократии!

Он шагнул ближе, и его глаза блеснули болезненным огнём.

— У меня украли всё. Даже собственного сына. Макс... — голос Вальтера сорвался. — Он был лучшим из нас. Гений, который мог бы спасти Конфедерацию. Но они похитили его, промыли мозги, превратили в своё оружие. Макс — не предатель. Он — жертва их грязных игр. И я клянусь перед всей галактикой: я верну его. Чего бы мне это ни стоило.

— Вернём! Смерть похитителям! — истошно закричали в первых рядах.

— Не верьте сладким речам о свободе, которая пахнет плазмой Муран, — закончил Вальтер, выравнивая дыхание. — Мы — единственное, что стоит между человечеством и полным стиранием. Мы победим. Потому что правда — это мы.

Он сухо отдал честь. Экран погас.

Площадь превратилась в бурлящий котёл. Молодые парни, одурманенные праведным гневом, ломились к пунктам призыва, отталкивая стариков. Психоз войны охватил людей быстрее, чем любой вирус.

Женщина с младенцем застыла, глядя в пустоту. К ней подлетел один из подростков, тот самый, что минуту назад восторженно кричал «Вернём!».

— Эй, тёть! Ваш муж уже записался? Чего стоите?

Она лишь покачала головой, не в силах разлепить губы.

— Зря, — парень презрительно сплюнул. — Трусам в новом мире места не будет. Пойдём, пацаны!

Ветеран, уже отошедший к окраине площади, обернулся на этот крик. Он поправил свою палку и тяжело вздохнул. Тридцать лет назад он слышал те же слова. Тогда тоже обещали «правду» и «возвращение своих». А привозили только цинковые ящики и похоронки с сухой печатью.

Он побрёл прочь, в тень узких улиц. Настоящая война началась. Но самое страшное было не в выстрелах. Самое страшное, что люди на площади полюбили свою ложь.

[1] Ксеносы(греч.) - чужие