Первая неделя на Оруине стёрлась в памяти кровавым пятном. Зачистки, патрули, перестрелки. Эйден стрелял, когда приказывали, и старался не думать, в кого. Враг — он и есть враг. Так учили.

Но одна деталь застряла в сознании, как заноза.

Это случилось на пятый день. Их группа прочёсывала жилой квартал — или то, что от него осталось. Стены в пробоинах, на асфальте тёмные пятна, запах горелого мяса. В подвале одного из домов нашли женщину с двумя детьми. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на солдат огромными глазами. Старший мальчик, лет семи, заслонял младшую сестру.

Командир приказал вывести их на поверхность — «для фильтрации». Эйден пошёл сопровождать. Женщина молчала, только прижимала детей к себе. Мальчишка смотрел на Эйдена с такой ненавистью, что у того внутри всё перевернулось.

— Не бойся, — сказал Эйден, сам не зная зачем. — Мы не тронем. Просто проверим.

Мальчишка плюнул ему под ноги.

— Врёшь, — прошипел он. — Вы всех убиваете. Вы звери.

Эйден хотел ответить, что это неправда, что они защитники, что они несут порядок... Но слова застряли в горле. Потому что вчера он видел, как снайпер снял подростка, выбежавшего из подъезда. Тот мог быть повстанцем. А мог просто бежать за водой.

Наверху их встретил патруль. Женщину с детьми увели. Эйден больше никогда их не видел. Но взгляд того мальчишки — полный ненависти и презрения — остался с ним навсегда.

В ту ночь он не спал. Смотрел на свои руки и думал: «А если бы у меня была мать? Если бы кто-то пришёл в мой дом?» Но он запрещал себе додумывать эту мысль. Потому что если додумать — можно сойти с ума.

А потом появился Лекс.