До апартаментов Вероники Сергеевны мы ехали молча. Я хотел бы сказать, что дорога была спокойной, но спокойствие в этот вечер, видимо, уехало на другой машине, совершенно в другую сторону. Вероника сначала пыталась держаться достойно. Сидела прямо, смотрела в окно и даже пару раз произнесла что-то вроде «обстановка остаётся под контролем». Правда, уже на третьем светофоре контроль над ней перешёл к подголовнику, потому что Вероника плавно сползла мне на плечо, потом на грудь, затем каким-то непостижимым образом устроилась головой у меня на коленях и уснула. Просто взяла и уснула. Оперативник ГОСТ. КФМ-класс. Девушка-кофемашина. Человек, который десять минут назад пытался помочь мне задержать человека-холодильника кофейной пушкой, теперь тихо сопел у меня на коленях и выглядел так беззащитно, что даже мой внутренний паникёр окончательно растерялся. Обычно он в таких ситуациях орал: «Беги, Максим, сейчас начнётся!» А тут только сидел внутри, укутанный в плед моральной неловкости, и шептал: «Только не двигайся! не делай ничего странного! НЕ ДЫШИ В КОНЦЕ КОНЦОВ!!!». Таксист пару раз посмотрел на нас через зеркало. Сначала с любопытством. Потом с сочувствием, а после с таким выражением лица, будто мысленно уже написал обо мне отзыв: «Пассажир нервный, девушка красивая, оба пахнут странно: металлом, горячим кофе и алкоголем. Может она его мама⁈» Вероника во сне пробормотала что-то невнятное, ткнулась щекой мне в колено и пустила слюну. Я опустил взгляд вниз. На крошечное тёмное пятно на своих новых брюках. Потом взглянул на женщину, которая могла превратить руку в кофепушку. И в конечном итоге — на ночную Москву за окном.

— Блендо, — мысленно позвал я, — если ты сейчас прокомментируешь это, я тебя выключу.

— Комментарий не требуется. Всё и так предельно понятно.

— Спасибо.

— Ситуация уже достаточно неловка и унизительна.

— Ты всё-таки прокомментировал!

Мы приехали к высотному жилому комплексу на набережной, где даже воздух перед входом казался дороже. Здание возвышалось перед нами, как древнее божество, покрытое стеклом, металлом и безразличием к людям с маленькой зарплатой. Внизу — охрана, мягкий свет, аккуратные деревья в кадках, гладкий камень, подъезд без подъезда, потому что такие места, видимо, не опускаются до таких слов. На вывеске было написано: «Резиденция Северный Дом». Я посмотрел на фасад.

— Конечно, после человека-холодильника мы приехали в «Северный Дом». Символизм уже даже не старается.

Таксист остановился у входа.

— Приехали, — сообщил он.

Вероника не отреагировала.

— Вероника Сергеевна. Мы приехали, — я аккуратно потряс её за плечо.

— Уж… угж-ж-ж… угже?.. — открыла она лишь один глаз.

— Да.

— Жаль…

— Вам понравилось спать у меня на коленях?

— Угу, теперь ты официально моя подстилка…

— Да твою… — выругался я.

Она медленно села, провела ладонью по волосам, попыталась принять вид женщины, которая полностью контролирует ситуацию, и почти преуспела. Если не считать того, что прядь волос прилипла к щеке, а взгляд был мутноватый.

— Надо дать водителю на чай, — объявила она.

— Не обязательно, — пробубнил я себе под нос.

— Максим, я приличная… ИК!.. женщина, — икнула она.

— Сейчас это заявление весьма спорное, при всём уважении.

Она уже доставала кошелёк. Я не успел её остановить. Вероника раскрыла его, достала пачку купюр и с царственным жестом рассыпала деньги по салону. Рубли полетели на сиденье, коврик, одна купюра приземлилась таксисту на плечо, а другая зацепилась за рычаг коробки передач. В машине наступила неловкая пауза. Таксист посмотрел на деньги, потом на нас, как на дебилов.

— Это… — начал он.

— На чай, — великодушно сказала Вероника, — Буквально! Хи-хи-ИК!

— Вероника Сергеевна, — я закрыл лицо ладонью, — Деньги обычно передают в руки.

— Скучно!

— Зато прилично с точки зре… Ай, ладно, — отмахнулся я.

Таксист всё ещё молчал. Судя по лицу, он уже пытался понять, можно ли оставить чаевые в виде денежного снегопада и не стать участником какого-нибудь незаконного дела. Я быстро собрал купюры с сиденья, сложил их более-менее прилично и передал ему.

— Извините. Тяжёлый выдался вечер.

Таксист посмотрел на сумму, тут же стал добрее и кивнул.

— Да ничего. Хорошего вечера!

— Поздно, — тяжело вздохнул я. А Вероника хихикнула.

Мы выбрались из такси. Вернее, я выбрался, взял пакеты, потом помог выйти Веронике, которая решила, что бордюр — это личный вызов её репутации. Она ухватилась за мой рукав, поправила платье и посмотрела на вход в резиденцию с видом хозяйки маленького государства.

— Дом, милый дом!

— Весьма скромное прилагательное…

— Я скромная, да, — подмигнула она.

— Вы рассыпали деньги по такси как осенние листья.

— Я — щедрая скромность! ИК! — довольно заявила Вероника.

Охранник у входа узнал её сразу. То есть даже не просто узнал — выпрямился так, будто в холл вошла королева налоговой.

— Добрый вечер, Вероника Сергеевна, — поклонился он.

— Добрый, — сказала она с достоинством, слегка промахнувшись взглядом мимо его лица, — Это Максим. Он со мной. Он сегодня спасался, спасал и вообще заслужил здесь пройти!

Охранник посмотрел на меня. Я посмотрел на охранника. В моей руке были пакеты с дорогой одеждой. На брюках пятно от слюны. Костяшки правой руки всё ещё белели после ледяного захвата. Вид у меня, скорее всего, был как у человека, которого жизнь несколько раз пыталась вернуть в море душ по гарантии.

— Добрый вечер, — кивнул я.

— Добрый, — осторожно ответил охранник.

Холл внутри был таким чистым, что мне захотелось снять обувь. Мрамор на полу блестел, стены были светлые, за стойкой стояла девушка в строгом костюме, в углу журчала вода из маленького фонтана, которая наверняка стоила дороже моей захудалой квартирки. Пахло дорогим деревом, цветами и тем типом благополучия, который не спрашивает, как у тебя дела, потому что заранее знает: гораздо хуже, чем у него. Мы вошли в лифт. Вероника нажала на кнопку сорок второго этажа. Я посмотрел на цифру.

— Сорок второй?

— Люблю быть ближе к центру вселенной, — ухмыльнулась она.

Лифт поднимался почти бесшумно. Вероника стояла рядом, опираясь плечом о стену, но пальцами всё равно держалась за мой рукав. Я делал вид, что не замечаю. Она делала вид, что держится исключительно из стратегических соображений. Лифт делал вид, что возит обычных людей, а не стажёра-миксера и пьяную кофемашину после встречи с холодильником. На сорок втором этаже двери открылись в тихий коридор с мягким светом, ковром, картинами и дверями, за которыми, вероятно, жили люди, способные отличить десять сортов минеральной воды. До квартиры Вероники мы добрались медленно. Она уверенно двигалась первые три шага, потом её траектория начала превращаться в авторскую линию современного художника, так что я поддержал её за талию.

— Я сама, — заявила она.

— Конечно.

— Ты мне не веришь!

— Я верю в вас. У этого пола нет шансов против вашего проворства.

— Пол слабак! ИК!

— Передам ему при случае, — усмехнулся я.

Вероника приложила палец к панели замка. Дверь мягко щёлкнула и открылась. Квартира встретила нас тишиной, светом и стерильной красотой. Там было чисто. Слишком для человека, который живёт в реальности, а не существует в рекламном буклете. Просторная гостиная, большие окна с видом на ночную Москву, белые стены, тёмное дерево, стекло, металл, картины, суть которых я не понял, но сразу уважил за потенциальную стоимость. На низком столе лежала идеально ровная стопка альбомов по искусству. На полке стояла скульптура, похожая на кофейную каплю. Кухня виднелась дальше — огромная, светлая и настолько блестящая, будто продукты туда заносили только по предварительной записи.

— У тебя дома чище, чем в операционной, — проронил я, осматриваясь.

— Спасибочки, милый!

Вероника сделала два шага по прихожей и тут же скинула туфли. Одну более менее аккуратно. Вторую — широким движением зашвырнула куда-то в гостиную. Туфля перелетела через край ковра, стукнулась о ножку кресла и исчезла под кофейным столиком.

— Принц должен найти туфельку! — торжественно объявила Вероника.

Я замер в прихожей.

— Кажется, у сказки изменился жанр, — уставился я туда, куда улетела туфля.

— Ищи, мой принц… — игриво фыркнула Вероника.

— Я не принц. Я БРД-ЛОХ…

— Тогда притворись, что не лох, — сверкнула она глазками, махнула рукой и пошла в сторону кухни, — Я сделаю чай!

Я снял обувь, поставил пакеты у стены и пошёл искать туфлю. Нашёл её под столиком рядом с какой-то декоративной вазой, которая выглядела так, будто её нельзя трогать людям моего статуса. Поднял туфлю двумя пальцами, как улику, отнёс в прихожую и поставил рядом со второй.

— Золушка восстановлена, — сообщил я в сторону кухни.

Ответа не последовало. Я вернулся в гостиную и провалился в огромный диван. Тот был настолько мягким, что на секунду я решил: вот она, настоящая ловушка богатых людей. Ты садишься, и всё. Жизнь больше не имеет смысла, потому что вставать с такого — преступление против себя. Теперь я врасту в этот диван и стану частью интерьера этих апартаментов! Я откинул голову назад и расслабленно выдохнул.

Первый том моей новой биографии, если бы кто-нибудь её писал, выглядел бы крайне сомнительно: меня преследовал миксер, я стал миксером, меня пытались утилизировать, потом приняли на работу, затем я дрался с пылесосом, холодильниками, упал в ледяную лужу, получил статус ЛОХа официальнее, чем школьный аттестат, сходил на шопинг с пьяной кофемашиной, подрался с человеком, который двигался как дорогой холодильник в режиме «бога», и в итоге оказался в чистой квартире на сорок втором этаже, где ищу женскую туфлю и жду чай. Где-то между этими событиями моя жизнь, видимо, решила окончательно отказаться от жанра «реализм» и перейти в «бытовая техника хочет тебя грохнуть по ГОСТу». Я закрыл глаза. Правую руку ещё слегка покалывало. Костяшки ныли. Под кожей иногда будто проходил мелкий холодный ток. Не больно настолько, чтобы паниковать, но достаточно, чтобы вспоминать Вайса. Семь минут. Он мог просто уработать меня и забрать. Наверное… Может, не хотел. Может, проверял. А может, просто показывал, что я пока никто, и звать меня никак. И самое неприятное — показал ведь! Я открыл глаза и повернул голову к кухне. Там было тихо.

— Вероника Сергеевна? — позвал я.

Никакого ответа. Я поднялся с дивана. Мягкая ловушка попыталась удержать меня, но тревога оказалась сильнее мебели. Я прошёл к кухне. Там блестела техника, стоял чайник, лежала коробка дорогого чая, но самой Вероники не было. Зато дальше, в коридоре, была приоткрыта дверь.

«Спальня?»

Я остановился.

— Ну нет, — прошептал я, — Только не комната с сюжетным осложнением.

— Максим, рекомендую проверить состояние Вероники Сергеевны, — зашевелился Блендо.

— Знаю. Знаю…

Я подошёл к двери и осторожно заглянул внутрь. Спальня была просторной, тёмной и мягко подсвеченной тёплым светом. Большая двуспальная кровать занимала центр комнаты. На ней вальяжно, диагонально и совершенно без уважения к постельному порядку развалилась Вероника. Она лежала на спине, раскинув одну руку, волосы рассыпались по подушке, платье чуть смялось. Вид у неё был одновременно роскошный, уставший и опасно близкий к состоянию, когда она скажет или сотворит что-нибудь такое, о чём завтра не вспомнит.

— Вероника Сергеевна, — осторожно позвал я, — Чай, кажется, потерялся…

Она открыла глаза. Несколько секунд смотрела на меня, будто вспоминала, кто я, где мы и почему конец света по календарю майя не наступил в две тысячи двенадцатом году. Потом улыбнулась, губы расползлись медленно и очень ласково. Слишком очаровательно для моей нервной системы.

— Максим… — позвала она нежным шёпотом, чуть приподняла руку и поманила меня пальцем, — Иди ко мне… сладенький…

Вот оно. Ловушка! Причём такая очевидная, что рядом не хватало красной таблички: «Осторожно, романтический капкан. Молодым мальчикам вход строго не рекомендуется».

— Вам… надо поспать… — неуверенно процедил я.

— Мне плохо, — тихо ответила она, простонав.

Я уже хотел сказать что-нибудь рациональное. Про водичку, активированный уголь, плед, вызов такси для себя и закрытие двери с другой стороны. Но она добавила:

— И одиноко. Очень…

И всё. Я попал. Потому что был идиотом. Нет, не тем, который лезет к пьяной красивой женщине, потому что у него мозг отключился от вида открытой двери в спальню и раздвинутых ног. А другим видом идиота. Тем, который слышит «мне плохо» и не может просто уйти, даже если внутри все сирены орут: «Максим, это территория катастрофы, немедленно разворачивайся!» Я же, дебил, вошёл в комнату и сел на край кровати. Аккуратно. На безопасной для обоих дистанции.

— Я рядом, но вам правда надо поспать.

— А ты… ты-ы… всегда такой правильный? — перевернулась на бок Вероника и посмотрела на меня снизу вверх.

— Нет, — улыбнулся я и мотнул головой, — Обычно я паникую.

— А сейчас? Сейчас тоже п-паникуешь? Йик! — икнула она.

— Очень сильно паникую, — опустил я взгляд, но скорее из-за усталости, нежели смущения.

— Из-за меня? — облизнулась Вероника.

— Из-за общего масштаба происходящего, — пожал я плечами.

Она тихо засмеялась, потянулась и коснулась пальцами моего рукава.

— Ты милый…

— Разве может быть бариста-нищеброд милым? — прищурился я.

— Ещё как. Ты правда милый. Добрый. Глупый немного… Даже тупенький…

— Последнее звучит наиболее доказуемо, — не стал отрицать я, и лишь коротко посмеялся.

— И очень тёплый, — её пальцы сжали мою руку сильнее.

Я сидел неподвижно, как человек, который обнаружил на себе спящего тигра и пытается не заинтересовать его лишним телодвижением.

— Вероника Сергеевна… — вздохнул я.

— Просто Вероника, Максим. Просто Вероника. Можно даже… Ника.

— Веро…Ника. Вам нужно отдыхать. Спать. Ферштейн?

— Платье мешает. Помоги, — поморщилась она.

Я язык проглотил. В голове сразу собралась комиссия из всех моих страхов, моральных принципов и одного очень строгого воображаемого взгляда Алисы Искриной. Комиссия единогласно постановила: «Ковалёв, осторожно. Очень осторожно. Твоя честь и совесть могут умереть здесь и сейчас».

— Я могу позвать кого-нибудь? — с нелепой улыбкой спросил я.

— Кого? Охранника? Пусть он мне платье снимает⁈ — возмутилась Вероника.

— Аргумент принят и вызывает страдания.

— Максим… Молния сзади. Я сама сейчас либо порву его, либо усну в нём и утром буду ненавидеть всё живое на свете.

Я медленно выдохнул.

— Хорошо. Но я отворачиваюсь. Максимально. Практически становлюсь частью стены. Окей?

— Ты невыносимый… Лучше бы смотрел на меня… — пробубнила Вероника.

— Как скажете, — я встал, помог ей сесть, отвернул голову так сильно, что чуть не вывихнул шею, и нашёл молнию на спине платья. Пальцы почему-то стали деревянными. Молния заела. Конечно…

— Она застряла, — сообщил я.

— Уговори её. Не знаю, сломай. Что угодно сделай уже, — томно выдохнула она.

Всё-таки молния поддалась. Я расстегнул её ровно настолько, чтобы Вероника могла выбраться сама, и тут же отступил к двери, глядя куда угодно, только не на неё. В основном на картину на стене. Там были чёрные линии на белом фоне. Я не выкупил, в чём заключалось искусство, но в тот момент был готов жениться на этой картине за то, что она не требовала от меня серьезных решений.

— На кресле халат, — предупредил я.

— Какой ты внимательный, — промурлыкала она.

— Не, я просто в ужасе…

За спиной зашуршала ткань. Я стоял, изучал картину и думал о том, что если сейчас умру со стыда, то Громов воскресит меня, набьёт морду и похоронит ещё раз.

— Всё, — Вероника взмахнула рукой.

Я повернулся. Она была в лёгком домашнем халате, уже снова лежала на кровати и выглядела куда менее опасно. Ну, формально. Потому что дьявольская красота никуда не делась, просто сменила жанр с «роковая женщина» на «уставшая богиня после бурного корпоратива».

— Отлично, — показал я большой палец, — Теперь спать.

— Посиди!

— Я и так уже поседел.

— Ближе… — вновь промурчала она.

И я снова сдался. Второй раз наступил на грабли. Дебил…

Я сел ближе, но всё ещё на край. Вероника устроилась рядом, положила голову на подушку и какое-то время просто смотрела на меня. Взгляд у неё плыл, но в нём была не только алкогольная муть. Там было что-то ещё. Усталость? Пустота? Та самая, которую обычно прячут за шутками, дорогими тачками, роскошными квартирами и улыбкой человека, которому нельзя показывать слабость.

— У тебя кто-то есть? — спросила она с ноткой надежды в голосе.

— В смысле? — напрягся я.

— В нормальном смысле.

— У меня есть внутренний миксер, статус риска и проблемы с холодильниками.

— Это не то, дурашка, — фыркнула Вероника.

Я задумался. Перед глазами почему-то всплыла Алиса. Её строгий взгляд. Раскалённый клинок. То, с каким тоном она говорила со мной. То, как она делала вид, что ей плевать на меня, хотя это совсем не так.

— Кажется, есть один человек, — робко признался я, — Но я сам ещё не понимаю, что между нами есть, и что может случиться.

— Алиса? — грустно улыбнулась Вероника.

— Ч-что⁈ — чуть не подавился я воздухом.

— Ты смотрел на неё так… будто боишься обжечься, но всё равно подходишь ближе.

— У вас в ГОСТе случаем нет отдела, который занимается тем, чтобы все лезли в личную жизнь стажёров?

— Это базовый навык любой опытной женщины, дурашка, — она потянулась ко мне, обняла за плечи и неожиданно сильным движением утянула вниз.

Я не успел среагировать. В следующую секунду мы оказались в крайне неловком положении: я почти лежал рядом, упираясь одной рукой в матрас, чтобы не навалиться на неё, Вероника обнимала меня за шею, её волосы щекотали мне подбородок, а сердце в моей груди начало работать так, будто кто-то включил турбо режим. Она пахла кофе, дорогими духами, вином и чем-то по домашнему тёплым…

«Слишком близко. Слишком красивая. И как-то неправильно…»

— Вероника, — сказал я хрипло, — Вы пьяны…

— Угу, я… да, — она моргнула, будто слова дошли не сразу. Потом её рука скользнула к моей рубашке и неловко попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу, — Останься, ты не пожалеешь.

Но я мягко перехватил её пальцы.

— Я рядом. Но не настолько…

— Я тебе не нравлюсь? — нахмурилась она.

— Нравитесь, — не смог я соврать, и отвёл взгляд.

— Тогда, что нам мешает?

— Ничего. Именно поэтому — нет, — я аккуратно убрал её руки со своих плеч, и уселся.

Вероника смотрела на меня несколько секунд. Взгляд стал растерянным. Почти детским, если бы это слово вообще можно было применить к этому человеку.

— Ты странный, Максим, — расстроенно вздохнула Вероника.

— Знаю. Вся моя жизнь — сплошная странность, — горько усмехнулся я, отступая к краю кровати.

— Хороший странный, — мурлыкнула она.

— Постараюсь не испортить статистику.

Затем она отвернулась, уткнулась лицом в подушку и что-то пробормотала. Я разобрал только «все уходят» и «дурацкий чай». От этих слов стало неприятно тихо внутри.

— Я не ухожу прямо сейчас, — поправил я на ней одеяло.

— Врёшь. Ты уйдёшь, как и все до тебя…

— Нет. Посижу, пока ты не уснёшь, — успокоил я.

— А потом уйдёшь.

— Потом уйду в гостиную. Это же рядом. Географически — очень близко.

— Дурак, — тихонько фыркнула она.

Вероника ещё пару минут что-то бормотала. Про чай. Про Сочи и море. Про то, что Алиса «вечно делает лицо кирпичом». Про то, что красиво жить тоже утомительно. Потом её слова стали тише, дыхание ровнее, пальцы разжались, и она наконец уснула.

Я сидел рядом, пока не убедился, что сон достаточно крепкий. И вскоре осторожно поднялся. Проверил, что одеяло нормально закрывает плечи. Поставил на тумбочку стакан воды, который нашёл на прикроватной полке. Забрал с края кровати её телефон, чтобы он не упал, и положил рядом. На секунду задержался у двери. Вероника спала спокойно. Ну, почти. Во сне она больше не была ни гурме-мадам из дорогого ЖК, ни оперативницей ГОСТ, ни КФМ-классом. Просто уставшая, пьяная девушка, которой, кажется, тоже иногда было слишком одиноко в своей дорогой квартире на сорок втором этаже.

Я вышел на цыпочках и прикрыл дверь. В гостиной меня встретил тот самый диван. Огромный, мягкий и смертельно опасный. Я добрался до него, сел, уронил локти на колени и закрыл лицо руками. День прокрутился в голове одним большим комом: шопинг, ресторан, холодильник, семь минут, кофепушка, такси, слюна на брюках, туфелька Золушки, платье, вездесущая Алиса в мыслях, сексуальная Вероника в спальне, сраный Блендо в голове и я посреди всего этого, всё ещё живой, но внутренне похож на салат, который забыли перемешать и зачем-то подожгли, как абсент. Я медленно провёл ладонями по лицу, ещё раз прогоняя события с того момента, как началась вся эта жесть.

— Какой же это… взбивец, — слова выскочили сами.

Глупые, но отлично описывающие моё внутреннее состояние. Я откинулся на спинку дивана и уставился в потолок.

— Просто грандиозный, вселенский взбивец!

* * *

Допросная ГОСТа всегда выглядела одинаково: белые стены, стол, два стула, тусклая лампа под потолком, да всевидящая камера в углу. И конечно же, гробовая тишина, в которой человек начинал слышать собственное дыхание. Семён Ветров сидел, опустив руки на стол. Запястья были закованы в тяжёлые фиксаторы. Синий металл плотно обнимал их, уходя под столешницу толстыми кабелями. На шее темнел широкий подавляющий воротник. На виске запеклась кровь. Один глаз почти заплыл. Усталый, избитый, но почему-то всё ещё спокойный. Он уже давно перестал считать часы. Свет под потолком никогда не менялся. Люди приходили, задавали вопросы, били, уходили. Иногда молчали. Иногда пытались давить, а иногда просто сидели напротив. Семён же отвечал редко, а сегодня не сказал ни единого слова. За дверью послышались шаги. Размеренные, неторопливые. Замок сухо щёлкнул и дверь отворилась. В комнату вошёл молодой мужчина в обычной серой одежде без знаков отличия. Очки с тонкой оправой. Уставшее лицо, папка под мышкой. Он закрыл дверь так же аккуратно, как библиотекарь закрывает книгу. Семён поднял голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом уголок губ Ветрова едва заметно дрогнул.

— Вот оно как… тц…

Парень ничего не ответил, только медленно положил папку на стол. После чего из-за пазухи появилась тяжёлая чёрная рукоять. Пистолет. Он был знакомый. Компактный, отечественный, без лишних деталей. ПЛК. Следом на резьбу спокойно лёг цилиндр глушителя. Одно движение. Второе — лёгкий поворот. Третье — смачный щелчок. Будто он проделывал это уже сотни раз, и каждый из них — с наслаждением.

— Значит… решили подчистить, — коротко усмехнулся Семён.

— Так будет лучше для всех, Сёма, — впервые заговорил парень.

— Для всех? — Семён тихо хмыкнул, — Не-е-ет, дружочек-пирожочек. Только для тебя и для начальника. Тупой ты крысёнышь…

Тот никак не отреагировал. Лишь проверил, плотно ли закручен глушитель.

— Передай ему… — произнёс Ветров.

— Кому? — изобразил тот недоумение.

— Всё-таки трус… и терпила.

Парень наконец поднял взгляд. Линзы очков лишь слабо сверкнули.

— Ты всегда был плохим актёром, — усмехнулся заключённый, — Но исполнитель из тебя, похоже, вышел хороший.

Парень медленно поднял пистолет, а Семён выпрямился и улыбнулся.

— Знаешь… — тихо сказал он, — Я ведь сразу понял, что меня убьёшь именно ты. Но… я даже рад.

— Рад? С чего это? — спросил парень, когда палец лёг на спусковой крючок.

— Потому что теперь… я точно знаю… — Семён посмотрел ему прямо в глаза, — … что вы уже проиграли.

Тихий хлопок. Пуля вошла точно между глаз, тело ещё секунду сидело прямо, потом медленно обмякло. Парень опустил оружие и несколько секунд молча смотрел на мёртвого Ветрова, прежде чем достал белый платок, неторопливо протёр пистолет и убрал его обратно за пазуху. Очки поймали холодный свет лампы, на мгновение стёкла вспыхнули, и в этом блике появилась едва заметная улыбка, с которой он поднял папку со стола, развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. В допросной остались только тишина… и мертвец, который не опускал головы до самого конца.