— Ещё раз, — подозрительно вежливо попросил Громов Алексей Леонидович.

— Мне кажется, я только что пережил целый образовательный курс… — с трудом выдавил я, всё ещё лежа на мате.

— Вы так и не ударили меня.

— А что это тогда было по вашему? — я сел, потёр спину и попытался вернуть лёгким прежнюю форму. В груди неприятно щёлкнуло, но вроде ничего не отвалилось, — Это нечестно.

— Конечно нечестно. Противник в реальном бою тоже не будет честным, — усмехнулся он.

— Хорошо. Тогда теперь я ударю по-настоящему, — я поднялся и отряхнулся.

— Ну, попробуйте, — с приглашением развёл он руки.

Я глубоко вдохнул.

— Блендо, есть идеи? — мысленно обратился я за советом, хотя лучше бы не делал этого.

— Да. Не бей его.

Это было не совсем то, что я хотел услышать.

— А если всё-таки надо?

— Тогда бей лучше.

— Гениально. Запишу в методичку.

Я снова поднял кулаки. На этот раз чуть увереннее. Ну, насколько можно быть уверенным рядом с человеком, который только что аккуратно перевернул тебя, как блинчик на сковородке. Громов едва заметно улыбнулся, глядя на меня.

— Уже лучше, — сказал он и сделал приглашающий жест ладонью, — Давайте, Ковалёв. Покажите, как человек, победивший Ветрова, может ударить обычного инструктора.

Судя по всему, ближайший час станет самым унизительным в моей жизни. А это было только начало тренировки… Второй раз я ударил быстрее. Правда, слово «ударил» здесь снова было комплиментом. Кулак пошёл вперёд, я даже успел почувствовать слабую гордость, а через секунду Громов шагнул в сторону, мягко поймал моё запястье, что было особенно обидно, потянул вниз, и я снова оказался на мате. На этот раз лицом вниз.

— Слишком широкий замах, — сухо констатировал он, — Вставайте.

Я встал. Третий раз закончился тем, что я сам потерял равновесие, так как слишком сильно замахнулся. Громов даже не трогал меня. Просто стоял рядом и смотрел, как я героически побеждаю самого себя. В этом взгляде не было злорадства. И это бесило ещё сильнее. Если бы он хотя бы издевался, я мог бы обидеться. А так он просто фиксировал факт моего позора.

— Это считается? — спросил я, поднимаясь.

— Как попытка самоотстранения от тренировки — вполне.

— Я начинаю понимать, почему вы чуть не погибли три раза.

— Почему?

— Противники тоже не выдерживали ваших комментариев, — пробубнил я.

Громов с тем же спокойствием посмотрел на меня. Я даже не понял, оценил он шутку или мысленно добавил мне ещё десять падений.

— Четвёртый раз.

Ударил, он снова перехватил. Я отправился в феерический полетел. Мат встретил меня как старого знакомого.

— У вас совсем нет стойки, — сказал Громов.

— Я работал в кофейне. Там стойка была.

— Не та стойка… — уронил он лицо в ладони.

— Просто шучу. Я за ней много страдал, кстати…

— Ноги, Ковалёв, — сделал он очередное замечание.

— Что «ноги»?

— Они у вас отдельно от тела.

— У многих людей так.

— Не в бою, — он подошёл ближе и поставил меня сам. Просто взял за плечо, развернул, ногой чуть сдвинул мою стопу, ладонью опустил локоть ниже. Всё это было сделано без грубости, но так уверенно, будто я был не человеком, а декоративной фигуркой, — Вес сюда. Плечо не задирать. Кулак не уводить. Не тянитесь. И не показывайте удар за час до удара.

— А я показываю?

— Вы объявляете его пресс-релизом.

— Усёк, — кивнул я.

— Ещё раз.

Я ударил. На этот раз Громов не бросил меня сразу. Он просто отвёл мой кулак ладонью. На удивление я даже остался на ногах. Сам.

— Уже не катастрофа, — глубоко вдохнул он, — Можно работать.

— Это похвала? — замер я на секунду

— Да, но не злоупотребляйте.

Я усмехнулся, но радоваться было рано. Потому что следующая серия попыток превратилась в маленький фестиваль моего падения. Я падал на спину, на бок, на колено, один раз почти сел, что почему-то Громов счёл худшим вариантом из всех. Он поправлял стойку, заставлял повторять движение, объяснял, где у меня центр тяжести, и почему этот самый центр, судя по всему, живёт отдельно от мозгов.

Минут через тридцать я уже дышал так, будто пробежал от кофейни, где раньше работал, до Владивостока, по пути отбиваясь от кассовых аппаратов. Рубашка прилипла к спине. Галстук окончательно превратился в символ поражения и повис на груди мёртвой змеёй. Волосы липли ко лбу, мышцы горели, а организм начал тихо намекать, что если это только разминка, то он готов подать заявление об увольнении.

— А можно вопрос, Алексей Леонидович? — выдохнул я, опираясь руками о колени.

— Можно.

— Мы точно тренируемся, а не вы просто легально избиваете стажёра?

— Если бы я вас избивал, вы бы не задавали вопросы, — сцепил он руки за спиной.

— Звучит убедительно…

— Ещё будут вопросы?

Я выпрямился, чувствуя, как где-то в спине хрустнуло.

— Зачем всё это, если в реальном бою я могу использовать силу МКС?

Громов не ответил сразу. Он подошёл к лавке, взял бутылку воды и бросил мне. Я чуть не словил её лицом, но всё-таки поймал как надо. Маленькая победа, микроскопическая я бы сказал.

— В реальном бою, Ковалёв, вы принимаете форму, когда уже страшно, больно или поздно, — отпил он воды из бутылки, — Это плохая привычка.

— Мне казалось, это выживание.

— Это паника, которая иногда приносит результат, а иногда нет.

Я открыл бутылку, сделал несколько глотков и только потом понял, насколько сильно пересохло во рту. Вода показалась лучшим напитком в мире. Даже без газа и, особенно, сахара.

— Немного обидно, — вытер я со лба пот.

— Тц… Правда часто обидна, салага.

— А вас случаем раньше не нанимали писать мотивационные плакаты?

— Было один раз… Но сейчас не об этом, — аккуратно отвёл взгляд Громов.

Я посмотрел на него поверх бутылки. Громов стоял так же спокойно, без тени улыбки. Но почему-то мне показалось, что где-то очень глубоко внутри он всё-таки развлекается. Просто его развлечение выглядело как хирургическое вмешательство без анестезии.

— Ваша способность очень сильная. Но пока она живёт отдельно от вас. Вы не управляете ею, а договариваетесь на ходу и надеетесь, что не обосрётесь, — кивнул он на центр зала. Последнее слово, в сравнении с его образом, прозвучало достаточно откровенно и прямолинейно…

— Я почти не обсираюсь… — оправдался я, а сам мысленно продолжил, — По крайней мере очень стараюсь. Или хотя бы делаю вид, что у меня всё под контролем, что тоже получается крайне посредственно.

— «Почти» — плохое слово в полевых условиях. Запомните это.

В голове Блендо подозрительно молчал. Видимо, не нашёл, чем возразить, или решил не давать Громову повода стать моим новым кошмаром.

— Рукопашный бой нужен не для того, чтобы вы побеждали всех кулаками, — продолжил инструктор. Голос у него стал чуть ниже, и я услышал в нём не сухую служебность, а что-то тяжёлое, возможно личное, давно пережёванное и всё равно не переваренное, — Он нужен, чтобы тело не мешало вам выживать, а помогало. Чтобы вы понимали дистанцию, не падали от собственного замаха и могли выиграть секунду. Иногда она — разница между фиксацией и утилизацией объекта.

Он сказал это таким же спокойным тоном, как всё остальное. Я вспомнил Ветрова. Его движения, скорость, шланги, удар, от которого воздух выходил из груди. Вспомнил Алису на полу, Киприянова… Собственный страх и тот момент, когда я действительно понятия не имел, что делаю, но всё равно полез в самый замес. Тогда мне действительно повезло. Неприятная мысль. В следующий раз удача может отвернуться.

— Понял, — сказал я уже тише.

Громов посмотрел на меня внимательнее. Не смягчился, нет. Но будто отметил, что до меня наконец что-то да дошло.

— Супер. Тогда ещё раз.

Я поставил бутылку на лавку, вернулся на разметку и поднял кулаки. Плечи ныли, спина уже заранее ненавидела будущее, но встать удалось чуть правильнее. Ноги больше не ощущались двумя случайными палками, приделанными к телу скотчем.

— Ударьте! — на этот раз Громов рыкнул, что было на него не похоже.

Я ударил. Он тут же отвёл, но не бросил.

— Лучше.

Я даже сразу не понял, что это была похвала.

— Правда?

— Не радуйтесь. Это всё ещё плохо, — хмыкнул он.

Почему-то это ощущалось как медаль, которую тебе вручили после того, как ты сорок минут падал на один и тот же мат.

— Теперь серия из десяти ударов.

— Алексей Леонидович, я же умру.

— Не умрёте. От моих курсов самообороны ещё никто не умер.

С этим я бы точно поспорил, но открывать рот не стал. Посмотрел на инструктора, бегло взглянул мат, собственные руки и папку, лежащую на лавке.

— Я правильно понимаю, — сказал я, поднимая кулаки, — что в программе адаптационных выездов слово «адаптация» означает «страдай, пока не привыкнешь»?

— А вы схватываете на лету, — Громов чуть наклонил голову.

Я ударил первый раз. Потом второй. На третьем Громов снова отправил меня на лопатки. Но на этот раз я хотя бы понял, почему и как. Это, конечно, не значило, что боль стала приятнее. Мат встретил меня всё так же жёстко, воздух из груди вышибло всё так же обидно, а где-то в районе поясницы организм уже начал собирать подписи за прекращение этой бессмысленной эксплуатации. Тем не менее разница была ощутима. Я успел почувствовать, куда ушла рука Громова. Успел понять, как он сбил меня с равновесия. Успел заметить, что его движение не было какой-то там магией, сверхсилой или проклятием прожженного инструктора. Он просто стоял правильно. Двигался правильно. И не делал ничего лишнего. А я тратил всё: силы, дыхание, нервы, гордость и, судя по ощущениям, последние проценты прочности позвоночника.

— Встать, — приказал Громов.

Я перевернулся на бок и медленно поднялся, стараясь не издавать звуков, которые обычно издают старые двери в заброшенных домах.

— Алексей Леонидович, — выдохнул я, упираясь ладонью в мат, — а можно мы на секунду обсудим концепцию милосердия?

— Никаких обсуждений, — сходу отрезал он.

— Хотя бы в формате презентации?

— Ковалёв.

— Понял. Милосердие не входит в программу.

— Рад, что до вас быстро доходит.

Я поднялся, поправил рубашку, давно ставшую мокрой тряпкой с воротником, и снова встал напротив Громова. Он как будто ни капли не устал. Стоял на разметке, чуть расслабив плечи, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а задачей с не самым сложным условием, но очень глупым решением.

— Ещё раз, — более строго сказал он, — Не надо замахиваться всем телом. Вы не дверь выбиваете.

— А если мой противник — дверь?

— Тогда отдельно обсудим.

— У вас в ГОСТе это, кстати, реальный сценарий.

Я поднял руки. Попытался вспомнить, как он меня ставил: вес не выкидывать вперёд, плечо не задирать, локоть не уводить, удар не объявлять пресс-релизом. В голове всё это выглядело логично. Проблема была в том, что тело моё, видимо, когда слушало, делало пометки на арабском языке. Ударил снова. Он шагнул вперёд, его плечо едва коснулось моего, и я уже почти потерял равновесие, но в этот раз ноги удержали. Я пошатнулся, сделал лишний шаг, смешной и кривой, зато не упал. Это была такая маленькая победа, что нормальный человек даже не заметил бы. Но давайте так: нормальный человек не провёл последние сорок минут в тесных отношениях с матом. Громов это заметил.

— Лучше, — с удовлетворенным выражением лица кивнул он.

— Вы сейчас это специально сказали, чтобы я поверил в себя и потерял концентрацию?

— Нет, просто стало намного лучше.

Вот в это я поверил сразу. Дальше всё пошло быстрее, но не легче. Громов перестал разбирать каждое моё движение длинными объяснениями и начал бросать короткие замечания между попытками. «Стоп», «плечо», «дистанция», «дыхание». Не тянуться. Не падать за ударом. Не злиться раньше времени. Последний пункт был особенно смешной, учитывая, что вся моя жизнь сейчас строилась на том, чтобы злиться раньше времени. Иначе я попросту не поспевал. Сначала я путался. Удар выходил криво, второй запаздывал, третий превращался в попытку обнять воздух. Громов лишь лениво парировал. Иногда он вообще не трогал меня, просто смещался на полшага, и мой кулак пролетал мимо с такой обидой, будто не хотел участвовать во всём этом. Несколько раз он снова отправил меня на мат… Падения стали понятнее. Тело начало хотя бы примерно догадываться, когда его собираются уронить, и готовилось к этому.

— Не сопротивляйтесь полу, — сказал Громов после очередного броска.

Я лежал на боку и смотрел на него снизу вверх.

— Извините, у меня с полом сложные отношения. Он постоянно появляется из ниоткуда….

— Пол всегда там же, — поднял он брови, — Встать.

И я встал. Снова. Пот рекой стекал по вискам. Рубашка липла к лопаткам, воротник натирал шею, галстук болтался где-то сбоку, как дохлая змея. Всё же со временем что-то менялось. Я начал видеть паузы. Раньше Громов был для меня просто стеной с шрамами, которая внезапно перемещается и причиняет тяжкие телесные. Теперь в этой стене появились читаемые движения. Вес уходил на правую ногу, плечо чуть открывалось, ладонь поднималась заранее. Я всё ещё не успевал нормально этим пользоваться, но хотя бы замечал.

— Ещё раз, — сказал Громов.

Я выдохнул и ударил. Он отвёл удар наружу, как обычно. Его ладонь легла на моё предплечье, корпус чуть провернулся, и я уже понял: сейчас будет захват. В прошлые разы именно здесь меня начинали знакомить с матом. Но на этот раз я не стал тянуть руку назад и спорить с его силой. Просто шагнул вслед за движением, довернул корпус и ударил второй рукой. Кулак полетел к его боку. На секунду мне показалось, что я наконец-то попал.

«Сейчас будет контакт! Сейчас я наконец-то ударю этого до невозможности спокойного, шрамированного амбала, который всё утро превращает меня в пособие по падениям.»

Он парировал в самый последний момент. Его предплечье резко опустилось, сбивая мой удар вниз, но я почувствовал некоторое напряжение. В этот раз он сделал это без лени и не заблаговременно. Я наконец-то поймал темп. Ноги сами довернулись, корпус пошёл следом, и я, почти не думая, развернулся на опорной ноге. Рубашка хлестнула по спине, галстук взлетел в сторону, перед глазами мелькнуло удивительно спокойное лицо Громова, и я ударил ещё раз. Алексей резко сместился в сторону. Мой кулак просвистел в сантиметрах от его подбородка. Понятно, что мужик всё ещё работал в учебном режиме и, если бы захотел, мог бы снова отправить меня на мат ещё до того, как я успел бы почувствовать себя молодцом. Но первый раз за всё занятие он ушёл от атаки не заранее, без лени. В последний момент. Мы оба остановились. Я стоял, тяжело дыша, с поднятой рукой, и смотрел на него.

— Вот! — Громов медленно опустил руку и чуть размял пальцы. На его лице появилась короткая улыбка, — Вот это уже было движение.

— То есть я почти попал? — я осторожно опустил кулак, — Мне можно радоваться?

— Можно, только умеренно.

— Умеренно не умею. Я либо в ужасе, либо строю воздушные замки…

Громов посмотрел на меня ещё пару секунд, будто решал, стоит ли портить мне редкий момент гордости. Потом всё-таки опустил взгляд на рубашку, галстук и мокрые брюки.

— Ковалёв, я всё занятие хотел задать один вопрос. Почему вы пришли на тренировку в офисной одежде?

— А? — я медленно опустил взгляд на себя.

До меня дошло.

— Я… — начал я и замолчал.

Громов терпеливо ждал. Блендо внутри тоже не подавал голос. Даже внутренний миксер понял, что комментарии излишни. Всё и так прекрасно.

— Я не знаю, — признался я наконец, — Серьёзно. Я проснулся, опоздал, схватил папку, побежал… И, видимо, мой мозг решил, что раз я теперь сотрудник ГОСТа, то должен страдать в рубашке.

— Или вы привыкли к офисному блоку, — буркнул Громов.

— Видимо. Уже чувствую, что ещё пару дней — и я начну говорить «коллеги, давайте синхронизируемся».

— Крайне плохая перспектива.

— Согласен. Поэтому, пожалуйста, убейте меня до этого момента.

Громов усмехнулся уже открыто, коротко и хрипло.

— В следующий раз приходите в спортивной форме. Штаны, футболка, нормальная обувь. На сегодня мы закончили.

«На сегодня?… Тогда даже думать страшно, что будет завтра.»