Евгения Яковлевна с младшими детьми, Машей и Михаилом, прибыли в Москву 26 июля 1876 года. Одиннадцатилетнего Мишу с первого взгляда Москва сильно разочаровала. Таганрог, по его мнению, был много лучше, это был «новый город, с прямыми улицами и с аккуратными постройками, весь обсаженный деревьями, так что все его улицы и переулки представляли собой сплошные бульвары». А тут подвез их поезд «к паршивенькому тогда Курскому вокзальчику, который перед Таганрогским вокзалом мог сойти за сарайчик». К тому же увидел он «отвратительные мостовые, низенькие, обшарпанные постройки, кривые, нелепые улицы, массу некрасивых церквей и таких рваных извозчиков, каких засмеяли бы в Таганроге».

Встретили их на вокзале отец и брат Николай, и всю дорогу к квартире, на Грачевку, Миша с отцом, за неимением у того шести копеек на конку, прошагали пешком. Отец был без постоянной должности, он подрабатывал то тут, то там. Мать тут же стала распродавать привезенные из Таганрога серебряные ложки и рубли. Вся семья помещалась в одной комнате с чуланчиком под лестницей. Спали вповалку на полу, подкладывая кое-какое тряпье. Позднее присоединился к ним приехавший из Таганрога брат Иван. Тягостным для детей был переход с южного пшеничного хлеба на ржаной. Хозяйства не было никакого: то за тем, то за другим нужно было бежать в лавчонку, и скоро Миша превратился в мальчика на побегушках, а тринадцатилетняя Маша – в прачку, обстирывавшую и обглаживавшую всю семью. Она гладила даже крахмальные рубашки для отца и старших братьев. Теперь не было таганрогского простора, детям негде было даже побегать. Эти первые три года жизни, без гроша за душою, были для семьи одним сплошным страданием.

Жили в тяжелой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди. За три года жизни в Москве семья переменила двенадцать квартир. Довольно долго они снимали квартиры на настоящем «днище» – на Грачевке (Трубная улица, 36, Трубная улица, 23).

Здесь рядом друг с другом уживались противоположности Москвы. На углу Страстного бульвара огромный и великолепный «Эрмитаж», а через улицу – пивные, дальше убогие районы – Самотека и Грачевка. На подъеме, близ Сретенки и Маросейки, – Рождественский монастырь. А за Трубой, в сторону внешних бульваров и Сухаревки, начинались темные места – кабаки, притоны, заведения.

В середине XIX века на Трубную площадь переехал Птичий рынок, на котором продавали птиц, собак и других мелких животных. Каждое воскресенье со всех концов Москвы съезжались голубятники с голубями и птицеловы, предлагавшие приобрести попавших к ним в силки птиц, любители собак и аквариумных рыбок. Его красочно описывал Владимир Гиляровский: «Охотники и любители птиц наполняли площадь, где стояли корзины с курами, голубями, индюками, гусями. На подставках висели клетки со всевозможными певчими птицами. Тут же продавались корм для птиц, рыболовные принадлежности, удочки, аквариумы с дешёвыми золотыми рыбками и всех пород голуби. Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь не было! И борзые, и хортые, и псовые, и гончары всех сортов, и доги, и бульдоги, и всякая мохнатая и голая мелкота за пазухами у продавцов… Продавцы зазывали, по рядам прохаживались покупатели, иногда чудаки-любители. Гомон, грязь, щебетание птиц, детские воздушные шары разных цветов». Птичий рынок на Трубной площади просуществовал до 1924 года.

Семья бедствовала, ссорились, упрекали друг друга, винили Александра, что мало помогает… Павел Егорыч рыскал по всей Москве, искал работу, но находил лишь временные поручения. Однако дома он продолжал ревностно следить за порядком. Для своих троих детей, переселившихся с ним в Москву, он написал и повесил на стене «Расписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семьи Павла Чехова, живущего в Москве». И там расписывались для каждого из детей их обязанности: сыну Ивану – ему 17 лет – вставать тогда-то, делать то-то.

«Чехов Михаил 11-ти лет, Чехова Мария 14-и лет. – Хождение неотлагательное ко всенощной в 7 ч. в. К ранней обедне в 6 1/2 и поздней в 9 1/2 ч. по праздникам. Примечание. Утвердил отец семейства для исполнения по расписанию. Отец семейства Павел Чехов. Неисполняющие по сему расписанию подвергаются сперва строгому выговору, а затем наказанию, причем кричать воспрещается».

Обо всех этих горестных пустяках отписывал Александр Антону в Таганрог. Родители косо смотрели на то, что Александр поселился отдельно. Считали это ненужной роскошью. Выходили тяжелые объяснения, с упреками, увещаниями. Александр сдался, уступил и переселился к ним, вместе с собакой своею Корбо. Хорошего получилось мало. «Как мне живется, не спрашивай. Комнаты отдельной у меня нет. В той комнате, в которой я предполагал жить, обитает „жилец“», – отчитывался он Антону.

Александру одного Корбо, пса, оказалось мало. Он впал в новое увлечение – птицами. Это близость Трубы и птичьего рынка дала себя знать. Уже в феврале 1879 года Александр пишет Антону: «Я… обзавелся птицами певчими всех сортов и видов. Штук до 40; летают на свободе по всем комнатам. Радуют меня и всех». Но можно представить себе, как пачкали эти новые жильцы и так неблестящее жилье Чеховых! Только что веселый их щебет утешал.

В письмах Александр обращался к брату так: «Толстобрюхий отче Антоние» или «Глубокочтимый и достопоклоняемый братец Антон Павлович!». Но за шутками этими любовь и забота по отношению к «достопоклоняемому братцу». Какие-то гроши собираются, чтобы он приехал на праздники, хлопоты о том, как его устроить. В этих письмах звучат отголоски первых литературных опытов Антона и реакция на них Александра.

Москва. Трубная площадь. Птичий рынок.1890 г.

Переписывался Антон и с родителями. Мать на своем полуграмотном наречии ему писала: «Скорей кончай в Таганроге ученье да приезжай пожалуйста скорей терпенья недостает ждать и непременно по медецынскому факультету, сашино занятие ненравится нам, присылай наши иконы понемногу еще скажу антоша если ты трудолюбив, то всегда в Москве дело найдешь и заработаешь деньги. Мне так и кажетца что ты как приедешь то мне лучше будет». Брат Александр уже начал кое-что печатать в мелких московских журнальчиках. И небольшие деньги на этом зарабатывал. В сравнении с гимназистом Антоном считался уже литератором. Антон стал присылать ему кое-какие шутливые зарисовки. Иногда их печатали. «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправил в „Будильник“ по почте две твоих „остроты“. Остальные слабы. Присылай побольше коротеньких и острых. Длинные бесцветны».

Эти «остроты» не сохранились, и вряд ли Антон жалел об этом. Но вот написал он в Таганроге вещь более серьезную: драму «Безотцовщина». Драму эту послал в Москву Александру, чтобы тот оценил. Александр отнесся к делу ответственно. Прочитал пьесу основательно и написал отзыв строгий и интересный. «В „Безотцовщине“ две сцены обработаны гениально, если хочешь… Но в общем она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь – ты сам это чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим, ты затратил на нее столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь».

Антон старался помочь семье, распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери, – разные банки и кастрюльки. Высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с матерью переписку. Не разумевшая никаких знаков препинания, мать ему писала: «Антоша в кладовой на полке…» и т. д., и он вышучивал ее, что по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось.

В Москве остро встал вопрос об обучения младших Чеховых – Миши и Марии. Миша приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а сестра Маша – в третий. 16 августа начались уже занятия, а дети сидели дома, потому что нечем было платить за их обучение. Требовалось заплатить за каждого по 25 рублей, а достать их не представлялось никакой возможности.

В семье стали поговаривать об отдаче Миши мальчиком в амбар купца Гаврилова, где служил племянник отца, которому нетрудно было составить протекцию. Но это приводило парнишку в ужас. Так велико было его стремление учиться, что он, не сказав никому ни слова, побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там ему отказали в приеме. Тогда он побежал за тридевять земель, на Разгуляй, во 2-ю гимназию: «Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и интонаций, рассказал ему, в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться. Он поднял бритое лицо, спросил меня, почему не пришли сами родители; я ответил что-то очень удачное, и он, подумав, сказал: „Хорошо, я принимаю тебя. Начинай ходить с завтрашнего же дня. Только скажи кому-нибудь из своих, чтобы пришли за тебя расписаться“». Трехверстное расстояние от гимназии до своей квартиры мальчик уже не шел, а летел, не чуя под собой ног от радости. Узнав, что Миша опять стал гимназистом, все домашние очень обрадовались и с тех пор о нем с гордостью говорили: «Миша сам себя определил в гимназию».

Вопрос о плате за учение позднее решился сам собой. Павел Егорович работал в это время писцом в амбаре Гаврилова в Теплых рядах. Как было заведено в семье, после занятий Миша бежал отцу помогать. Откуда-то приехал купец для закупки товаров у Гаврилова и, увидев Мишу, заговорил с ним, задавал вопросы, и окончилось дело тем, что он уехал и в ту же зиму умер. А перед смертью сделал доброе дело – завещал Мише на образование по пятидесяти рублей в год.

На Пасху 1877 года обрадовал семью своим приездом в Москву Антоша. Москву ему показывал брат Миша, и, к его удивлению, этот город произвел на Антона самое благоприятное впечатление. Из-за отсутствия денег на обратный проезд он зажился в Москве и уехал с медицинским свидетельством о болезни, которое выдал ему через брата Александра доктор Яблоновский. Гостя у своих, Антон рассказывал брату и сестре о таганрогской гимназии, о проделках товарищей, о дружбе с учителями, и это заставляло Мишу страдать от зависти, ибо в московской гимназии была совсем другая атмосфера.

Тогда народовольцы повсюду активизировали свою деятельность и произошли одно за другим несколько покушений на Александра II. И как ответная мера, в Москве и Петербурге развертывалась реакция. В Министерстве просвещения стала господствовать доктрина, что страх влечет за собой уважение, а уважение всегда переходит в любовь. Внушая воспитанникам страх, гимназическое начальство думало этим возбудить в них любовь к правительству, и среди педагогов нашлись энтузиасты этого дела. Одни из желания послужить Отечеству, другие по глупости, а третьи из простого садизма стали своих учеников «воспитывать». Михаил позднее вспоминал, какой скандал разразился в гимназии, когда у двоих его одноклассников нашли роман Чернышевского «Что делать?».

Труднее обстояло дело с возобновлением образования для сестры. За пропуском всех сроков и за полным отсутствием мест ее решительно нигде не принимали. Но и тут все окончилось благополучно. Сестре удалось тоже самой определить себя в учебное заведение и завершить курс со званием домашней учительницы по всем предметам. Затем она поступила на Высшие женские курсы Герье и успешно окончила их. С большим восторгом слушала она таких профессоров, как Ключевский, Карелин, Герье, Стороженко. Миша, переписывая для сестры лекции, окунулся в неведомые для него науки. Казалось, что от пребывания сестры на Высших женских курсах Герье изменилась и сама жизнь всей семьи. Сестра сдружилась с курсистками, завела себе подруг, они собирались у Чеховых и читали К. Маркса, Флеровского и многое другое, о чем тогда можно было говорить только шепотом и в интимном кругу. Все эти милые девушки оказались как на подбор интересными и развитыми. Некоторые из них стали друзьями семьи надолго. За одной из них, Юношевой, ухаживал Антон Павлович, провожал ее домой, протежировал ей в ее литературных начинаниях и даже сочинил ей стихотворение:

Наконец, после почти двухлетних поисков места, отцу удалось получить настоящую должность все у того же И. Е. Гаврилова по письменной части, с жалованьем по 30 рублей в месяц и с правом жить и столоваться у него на дому в Замоскворечье вместе с другими его приказчиками, чем отец и воспользовался. Старший брат Александр уже давно отошел от семьи, художник Николай учился в Училище живописи и жил вместе с соучеником Ф. О. Шехтелем, брат Иван готовился в сельские учителя. К семье Чеховых прибавилась еще и тетя Федосья Яковлевна, которую они выписали из Таганрога. Жили в крайней бедности, меняли квартиры и в 1879 году наняли себе помещение в подвальном этаже дома церкви Святого Николая на Грачевке, в котором пахло сыростью и через окна под потолком виднелись одни только пятки прохожих. В эту-то квартиру и приехал 8 августа 1879 года Антон, окончивший курс таганрогской гимназии.