«Мне кажется, что я живу в Ялте уже миллион лет», – тоскливо писал Чехов в январе 1900 года. Он так и не смог полюбить Ялту и окрестил ее «теплой Сибирью». Помимо жалобы на то, что жить в Ялте приходится как в безвоздушном пространстве, Чехов жаловался и на многое другое:

«Дивное море, а Ялта в это море вываливает нечистоты. Чудесные горы, а Ялта не умеет провести дорог по этим горам. И те дороги, которые проведены, отравляют окрестности пылью. Настроили дворцов и вилл, но это – фасад. А за фасадом – каменные карманы с насквозь прогнившими стенами. На набережной – магазины, которым и в Париж не стыдно показаться, а в двух шагах кофейни, на ночь обращающиеся в ночлежные приюты для беспаспортных. И это – символ всей жизни Ялты. Это – кофейня, она же – ночлежка. Настоящего, прочного, органически связанного с городом населения еще нету…»

При Чехове как-то ночью сгорел маленький, но сносный городской театр, в котором тогда подвизалась опереточная труппа южного антрепренера Новикова. Город получил страховую премию. И началась волокита с вопросом о постройке нового театра. Год за годом шли, а Ялта оставалась без хотя бы скромного театра. Это очень огорчало Чехова.

«– Скучно! – признавался он. – Хоть плохой театр был, хоть не бог знает какие труппы играли, а все же – без театра, как без близкого человека. Пустота какая-то в жизни образовалась! Белое место!» И потому Чехов при первой же возможности рвался в Москву.

В январе 1900 года избрали Чехова почетным академиком по разряду изящной словесности вместе с Львом Толстым. Толстого нельзя было удивить никакой академией – он даже не поблагодарил за избрание. Чехову, в скучной ялтинской жизни, это могло послужить развлечением. Двенадцать лет назад Пушкинская премия взбудоражила всю его семью. Теперь обошлось тихо, большой чеховской семьи, которая могла бы порадоваться за писателя, рядом уже не было. Отец умер, братья переженились и разъехались, сестра в Москве.

Антон Павлович коротко поблагодарил, в письме же, как всегда, шутил, но с грустью: «Я начиная с 17 января (день именин и возведения в бессмертный чин) был болен и даже подумывал, как бы не обмануть тех, кто выбрал меня в „бессмертные“, но ничего, ожил и теперь здравствую, хотя, впрочем, с мушкой под левой ключицей».

В Ялте Чехов почти не находил интересного для себя общения, как он выражался, «жил в безвоздушном пространстве». Чаще других бывал он в доме врача, беллетриста и убежденного народника Сергея Яковлевича Елпатьевского. Тот строил дом одновременно с Чеховым, но участок обошелся ему в крупную по тем временам сумму – 28 тысяч рублей из-за великолепного вида на море и горы. И во время строительства ему приходилось обращаться за денежной помощью к Антону Павловичу Чехову, который никому не отказывал. Бывал он у докторов Бородулина и Альтшуллера. Посещал также начальницу местной женской гимназии Харкеевич и художника Ярцева. У княгини Марьи Владимировны Барятинской бывал Чехов по делам сбора средств на сооружение в Ялте санаториума для туберкулезных больных. Посещал он и квартиру боготворившей его и подвергавшейся за это со всех сторон насмешкам вдовы казанского врача Софьи Павловны Бонье, которую за это ввели в число «антоновок».

Познакомился Чехов и с Михаилом Константиновичем Первухиным – журналистом и писателем, который из-за туберкулёза лёгких в 1899 году вынужден был переехать в Ялту. Тот в 1900–1906 годах работал редактором газеты «Крымский курьер» и оставил о встречах и разговорах с Чеховым воспоминания. Первое впечатление М. К. Первухина: «Чехов – угрюмый, не словоохотливый человек». Однако со временем это негативное впечатление изменилось. Как-то Чехов разговорился и выступил с резкой критикой в адрес Ялты и ее издателей: «Не место она для литературных работников! Здесь наш брат в безвоздушном пространстве оказывается. Здесь как-то контакт с жизнью, с настоящей жизнью обрывается. А писатель – он ведь питается соками окружающей среды. Ему нужны живые наблюдения. Ему нужно, чтобы не только в нем, но и вокруг него работала мысль, шло бы творчество. Здесь этого нет, и потому писателю сюда ездить следовало бы запретить под страхом смертной казни!»

Первухин отмечал, что грубо ошибаются люди, рисующие Чехова каким-то расслабленным сентименталистом, не человеком, а ангелом во плоти. По его наблюдениям, это был человек исстрадавшийся, упорно боровшийся против беспощадного недуга и, главное, знавший, что борьба эта, собственно говоря, бесполезна. Именно это и накладывало на него оттенок глубокого трагизма. С каждым годом мрачнее становилась физиономия Чехова, все менее и менее словоохотливым делался он, словно говорение мешало ему думать его вечную думу. Все реже в разговоре проскальзывали нотки светлого и беззлобного юмора.

Но вот однажды в разговоре с Первухиным А. П. Чехов затронул одну, сильно волновавшую его, тему. Вернее, личность выдающегося русского человека, сыгравшего видную роль в истории России последней четверти XIX века, да и в жизни самого Чехова. Речь шла о А. С. Суворине.

«Не помню, в 1902 или 1903 году, – вспоминал издатель Первухин, – А. С. Суворин приезжал в Крым, в свое любимое имение в Алуште, и оттуда заехал в Ялту с исключительной целью повидаться с Чеховым. Накануне приезда Суворина к Чехову Антон Павлович заглянул ко мне в редакцию и несколько конфузливо попросил:

– Сделайте мне, Михаил Константинович, большое одолжение. Прав на это одолжение с вашей стороны я не имею никаких. Если откажете – не обидите меня, но очень и очень огорчите… Сюда приезжает старик Суворин. Если можно, не печатайте об этом ничего. Не разругайте его!»

Обращение Чехова удивило Первухина, ведь он испытывал к Суворину глубокое уважение, чтя в нем огромную организаторскую силу и большой талант. Даже зачастую расходясь радикально с «Новым временем» и иной раз пускаясь с ним в полемику, он никогда не затрагивал лично А. С. Суворина. И это он высказал Чехову.

«– Да, да! Вы правы! – обрадовался Чехов. – О старике мы с вами еще поговорим! А что я вас предупредил, так ведь это – на всякий случай! Вон у вас этот, как его… Ну, тот, который напоминает похоронные дроги, поставленные оглоблями вверх… Ну да, Дубичинский! Он ведь „лихой наездник“. Возьмет да и восприветствует старика Суворина по-своему! И ведь если бы это было идейно! А то ведь просто – ради красного словца обложит. А старик, хоть и стреляная птица, огорчится. А мне очень и очень не хотелось бы его огорчать! Бог с ним!

Несколько дней спустя Первухин сам зашел к Чехову, и тот завел снова разговор о Суворине.

– Мы с ним были большими друзьями! Потом мы разошлись. Расхождение началось с несчастного „дела Дрейфуса“, по отношению к которому, по моему мнению, „Новое время“ заняло ошибочную позицию. За последние годы между мною и Сувориным осталось уже мало общего. Но все-таки – это воспоминания молодости. Я чувствую себя очень обязанным Суворину. Пусть на него собак вешают. Пусть на него возлагают ответственность за то, в чем его личной вины очень мало, что является коллективным грехом. Но все же „старая любовь“, говорят, „не ржавеет“. И я до могилы не смогу относиться безразлично к Суворину».

Дальше Чехов горячо заговорил о положительной роли Суворина в русской жизни.

«– Кто поднял гонорар газетного работника? – говорил Чехов.

– Кто первый стал давать русским писателям такую плату, при которой культурному человеку сделалось возможным целиком отдаться газетной работе? Это сделал именно Суворин. Вы скажете, что просто-напросто он применил правильный коммерческий расчет. Да. Пусть так. Но другие не хотели, да и сейчас не хотят применять этот „правильный расчет“.

Кто вообще относился к своим сотрудникам с исключительной заботливостью? Старик Суворин! Загляните в его конторские книги, вы увидите, какие колоссальные суммы розданы Сувориным сотрудникам в виде безнадежных авансов. Кто первый стал обеспечивать своих сотрудников пенсиями? Суворин!

Знаете ли вы, например, дело с У.? Этот человек был когда-то полезным работником. Суворин его ценил. Хорошо платил. Потом У. заболел нервным расстройством и работником быть перестал. Суворин назначил ему месячное жалованье – двести рублей. Зная гордость У., Суворин отдал приказание в редакции:

– Пусть У. постоянно пишет. Принимайте его вещи, но не печатайте. Ссылайтесь на цензурные условия, на недостаток места, на что хотите. Ссылайтесь на меня лично: говорите, что данная вещь мне не понравилась и я не позволил ее печатать! А деньги платите!

И вот У. продолжает годами присылать свой материал, в большинстве случаев являющийся сумбуром, – а Суворин продолжает выплачивать ему гонорар и от времени до времени дает ему отпуск и на поездку выдает отдельную сумму…

Кто по-человечески обставил своих типографских рабочих? Кто для типографского персонала создал отличную профессиональную школу, эмеритальную кассу и т. д.? Суворин.

Кто из русских господ издателей, придя к убеждению, что данный начинающий писатель обещает со временем развернуться, – берет этого писателя к себе, любовно за ним ухаживает, бережет его, направляет его талант? Суворин.

Кто, наконец, из русских издателей способен, заранее зная, что данная книга пойдет туго, будет залеживаться десятилетиями, – все же издать такую книгу и затратить на издание многие десятки тысяч? Только Суворин!

У кого из этих русских издателей в душе живет жилка жажды творчества и кто занимается издательством не столько ради возможных выгод, сколько ради того, что этим создаются культурные ценности? Это – А. С. Суворин.

И вот когда история будет судить его, – пусть она не забудет и этих сторон жизни Суворина…»

Вот такие дифирамбы пел Чехов А. С. Суворину! Вот тут и видно его истинное отношение к Суворину, которое не изменилось и после «дела Дрейфуса». И как не правы были представители левой прессы, в частности Короленко, утверждавшие о полном разрыве Чехова с Сувориным после этого дела. Объяснялось это тем, что либералы старались всячески умалить роль Суворина в жизни и творчестве Чехова и всю заслугу его писательского величия приписывали исключительно себе. Ссылаясь на то, что в конце жизни Чехов сблизился с писателями левого толка – Горьким, Поссе, Вересаевым.