С приездом матери жизнь Антона Павловича стала веселее. Хотя для нее все здесь было чужое и непривычное – климат, горы, татары… Все это казались экзотикой, не близкой и не православной. Да и Павла Егорыча не было рядом. От него здесь остался один только след-напоминание: икона Иоанна Богослова, которую написал он еще в Мелихове. Антон Павлович сам приказал привезти ее сюда и повесить, как дорогую память об отце.

В октябре свозил он мать и сестру посмотреть Кучукой – домик с клочком земли, который купил по случаю, из-за красоты местности. Но узкая дорога туда шла по краю обрыва, по такой круче, что женщины были просто в ужасе. Хотя само место и матери, и Марии Павловне очень понравилось. Все-таки Антон Павлович с ним промахнулся, добираться туда так тяжело, что никогда они там и не жили.

С приездом энергичной, заботливой Марии Павловны наконец-то наладилось и питание, и домашние с охотой ели приготовленную ей еду. Результат сказался быстро, даже внешний вид Чехова и его настроение совершенно изменились. Он даже в письмах писал, что обед «пока Маша здесь, стал вкусным». Обедали в час дня внизу, в прохладной и светлой столовой, и почти всегда за столом присутствовали гости. Знакомые и друзья любили бывать в этой семье, где чувствовались постоянная нежная заботливость и взаимная любовь, удивительная деликатность, чуткость и внимание к приглашенным.

В ялтинский период очень сблизился Чехов с писателем Иваном Буниным, и тот подолгу жил в чеховском доме. Куприн, навестивший здесь Чехова, писал: «Было в этой семье очень легко, тепло и уютно, и я совершенно понимаю одного писателя, который говорил, что он влюблен разом во всех Чеховых». Однако Мария Павловна работала в Москве и приезжала редко и ненадолго. Особенно тоскливо было в холодные зимние месяцы. Чехов страдал: «После того как Маша уехала, все перевернулось и идет по-старому, как до приезда Маши, и иначе невозможно».

Сестра уезжала, и Чехов оставался с матерью. Он очень любил ее, как сын был внимателен и почтителен, из путешествий всегда привозил подарки, поздравлял в письмах с именинами. И в Ялте он устроил мать отлично, и для нее привез из Подмосковья Марьюшку, какую-то Доримедонтовну, чтобы все для нее было как в Мелихове. Но ее мир и его – очень разные, вряд ли мог он с ней о чем-нибудь разговаривать, кроме хозяйства и повседневности. Он витал в совершенно иных сферах, ей непонятных.

Несмотря на удобный дом, близость матери, на успехи, было у него в Ялте постоянное чувство изгнания и тюрьмы. Где-то на горизонте Москва, Художественный театр, «Дядя Ваня». Там жизнь, театральные успехи и треволнения. Здесь он морит мух у матери персидским порошком, смотрит, как татары «усердно работают», выбирают какой-то щебень. У забора дорожка обложили камнем – события все незначительные и душу его не затрагивающие.

Сестре он почти всегда писал, еще в мелиховские времена, или о керосине, или об изразцах; купи фунт свечей, коробку сардинок, заплати какому-нибудь Роману полтора рубля. В начавшейся переписке с Книппер уже по-другому, душу приоткрывает, хотя и с ней о думах своих не пишет: «Ночью был пожар, я вставал, смотрел с террасы на огонь и чувствовал себя страшно одиноким».

Но вот прорвалось в ноябрьском письме к сестре: «Ты пишешь про театр, кружок и всякие соблазны, точно дразнишь; точно не знаешь, какая скука, какой гнет ложиться в 9 ч. вечера, ложиться злым, с сознанием, что идти некуда, поговорить не с кем и работать не для чего, так как все равно не видишь и не слышишь своей работы», «Пианино и я – это два предмета в доме, проводящие свое существование беззвучно и недоумевающие, зачем нас здесь поставили, когда на нас некому играть» (11 ноября 1899 года). Он, как всегда, слишком самокритичен, ведь именно здесь он написал замечательную повесть «В овраге».

Творить добро, благотворительность были у Чехова в крови. В Ялте, как и везде, для него составляло величайшее удовольствие помогать другим, и он постоянно для кого-нибудь что-то устраивал или организовывал. Подыскивал для знакомых и приятелей-москвичей комнаты и квартиры, выписывал для них каталоги растений, помогал начинающим писателям завязать отношения с редакциями, хлопотал о постановке чужих пьес, вечно устраивал каких-нибудь больных учительниц или земских служащих. Рекомендовал учителей в гимназии, хлопотал перед архиереем о месте для священника и, уже тяжко больной, искал через друзей протекции для московского дьякона, чтобы перевести его сына-студента из Юрьева в Москву.

Особенно много он помогал больным туберкулезом, которые съезжались в Ялту со всей России. А. Я. Бесчинский, редактор ялтинской газеты «Крымский курьер», пишет: «Мне лично точно известно, каким путем Чехов подчас помогал больным „дешево устроиться“ в Ялте. Он через меня оплачивал их квартиру или целиком вносил за них плату в приют хроников благотворительного общества, куда мне, по его поручению, случалось помещать больных». Иногда Чехов устраивал больных у себя.

Чехов загорелся идеей организовать для самых тяжелых туберкулезных больных, которых уже не принимали в обычные санатории, специальный пансион. Что-то вроде современного хосписа для чахоточных больных. Надо было привлечь общественность, и он написал воззвание: «С расширением деятельности Попечительства, все более и более выяснялась самая острая и тяжкая, наиболее трудно удовлетворимая нужда приезжих больных – устройство тяжелых больных, лихорадящих, слабых, лежачих больных. Их не принимают в официальные санатории, их боятся другие больные, и потому избегают пускать их к себе содержатели гостиниц, пансионов и меблированных комнат».

С этой целью поначалу был организован небольшой пансион «Яузлар». Но это никак не удовлетворяло огромной потребности. Был необходим обширный дом, специально оборудованный и приспособленный для санатория. Для этого нужны деньги, а денег нет… И Чехов повторно обращается к российской общественности: «Не нам, маленькой кучке ялтинских людей, удовлетворить огромную нужду едущих к нам со всех концов России больных людей… А между тем строить нужно, необходимо. Тяжело больные все едут к нам, едут со всех концов России, из Архангельска, из глухих мест Сибири, они затрачивают последние крохи, им собирают на дорогу товарищи, друзья, субсидируют учебные заведения и учреждения, где они учатся или служат, они приезжают в Ялту, как в последнюю инстанцию, где решается для них вопрос о жизни и смерти, – приезжают жалкие, одинокие, измученные…»

Горячий призыв Чехова «На помощь умирающим!» облетел всю Россию. Один из журналистов по этому поводу писал: «Кажется, ни одно воззвание не имело такого успеха, как воззвание Чехова. Пожертвования посыпались со всех сторон» (Одесские новости, 1904, № 6355). Когда было собрано около 40 тысяч рублей, Чехов добавил свои 5000 и купил дом на окраине Ялты, который при его жизни начали перестраивать под санаторий. Из окон чеховского дома и сейчас виден гортанно-туберкулезный санаторий имени Чехова.

По утрам Антон Павлович обыкновенно сиживал в саду, и при нем всегдашние адъютанты – две собаки-дворняжки, которые откуда-то появились и прижились около него, и два журавля с подрезанными крыльями, которые всегда были около людей, но в руки не давались. Журавли эти были очень привязаны к дворнику Арсению, очень тосковали, когда он отлучался. О возвращении Арсения из города весь дом узнавал по крику этих серых птиц и странным движениям, которыми они выражали свою радость, что-то вроде танца.

Работа в саду оставалась его радостью и ежедневным времяпрепровождением. Он записал в своей книжке: «Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно».

Пансионат «Яузлар». Начало XX века.

Когда друзья шутили по поводу его любви к садоводству, что он тоже свой крыжовник любит, намекая на одноименный рассказ. Чехов в ответ смеялся и говорил: «Здесь же крыжовника нет, а миндаль, грецкий орех». Этот чудный сад, насаженный им, разросся по-настоящему только после смерти Чехова. Но это целиком дело его рук.

В большой комнате располагался кабинет хозяина. Там турецкий диван, много фотографий на стенах. Темные обои, на столике разные мелочи, безделушки. Большой камин, над ним пейзаж Левитана – стога на лугу, подымающаяся луна. Письменный стол с чернильницей, свечами в подсвечниках. Сюда к Чехову приезжал молодой писатель Зайцев, чтобы показать свою рукопись. И позднее он так описал хозяина: «Все тот же Антон Павлович Чехов в пенсне, на диване, молчаливый и прохладный, но в конце концов ободряющий». По его отзыву, дом был спокойный, без роскоши и размаху, но удобный, изящный и, как Чеховым полагается, скромно-благообразный.

Никто из многочисленных посетителей никогда не видел у Чехова кабинет неубранным или разбросанную одежду в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером невозможно было его застать по-домашнему, без воротничка, галстука. В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом. Впрочем, таким же был и его отец Павел Егорович.

В Ялте, как и в Москве, как и в Мелехове, посетители у Чехова были постоянно. Он их сам зазывал и общение любил. Кто к нему только не ходил и по каким только делам! Приходили посоветоваться, как устроиться получше, как устроить своих больных, приходили по выдуманным предлогам, так как в программу пребывания на южном берегу кроме посещений Учан-Су, Ай-Петри, массандровских подвалов и прочих достопримечательностей входил и визит к популярному писателю.

Иногда они мешали работать, мешали думать, мешали быть одному. Но и без них он обходиться не мог и потому со всеми был приветлив, любезен и корректен.