А между тем в августе 1898 года Лидия Алексеевна Авилова с нетерпением ждала выхода очередной книжки «Русской мысли». В письмах Чехова она привыкла угадывать многое между строк, и теперь она поняла, что он усиленно обращает ее внимание на августовскую книгу, хочет, чтобы она ее прочла:

«И едва книга вышла, я купила ее, – вспоминает она, – а не взяла в библиотеке, как я обыкновенно делала. Одно заглавие „О любви“ сильно взволновало меня. Я бежала домой с книгой в руке и делала предположения. Что „О любви“ касалось меня, я не сомневалась, но что он мог написать? В Мишином кабинете за письменным столом я разрезала книгу и начала читать.

Но вот Луганович приглашает к себе Алехина, и появляется его жена, Анна Алексеевна. У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит на Алехина сильное впечатление. „Анна Алексеевна Луганович“. У меня тоже был маленький ребенок, когда мы познакомились с Антоном Павловичем. Мне сейчас же вспомнилось: „А не кажется вам, что, когда мы встретились в первый раз, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?“

Это спросил Антон Павлович на юбилейном обеде. И я читала нетерпеливо и жадно. „…Мне некогда было даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни, я думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе“. Через страницу, уже после второго свидания, Алехин говорил: „Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней…“ Тяжелые капли слез стали падать на бумагу, а я спешно вытирала глаза, чтобы можно было продолжать читать.

„Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с ней, мне казалось невероятным, что эта моя тяжелая грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего дома… Честно ли это?.. Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти?.. И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях…“

Я уже не плакала, а рыдала, захлебываясь. Так он не винил меня, а оправдывал, понимал, горевал вместе со мной. „…Я чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга… В последние годы, – читала Авилова, – у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение, она выказывала странное раздражение против меня, что бы я ни говорил, она не соглашалась со мной. Когда я ронял что-нибудь, она говорила холодно: поздравляю вас“.

О, как же. Я помню, как я „поздравила“ его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть прядь волос, и он махнул рукой по шапке. „…Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви надо исходить от высшего, от более важного, чем счастие или несчастие, грех или добродетель, в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе“.

Я дочла книгу и легла головой на книгу. Из какого „высшего“ надо исходить – я не поняла. И что более важно, чем счастье или несчастье, грех или добродетель, – я тоже не знала. Знала и понимала я только одно: что жизнь защемила меня и что освободиться от этих тисков невозможно, – если семья мешала мне быть счастливой с Антоном Павловичем, то Антон Павлович мешал мне быть счастливой в моей семье».

А вот эту выдержку из рассказа «О любви» Авилова целиком не приводит. А она для понимания ее отношений с Чеховым очень важна.

«Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней. Я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека… имеет от него детей, понять тайну этого неинтересного человека… и я все старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.

А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду».

И Авилова пишет ответ любимому писателю: «Я схватила листок бумаги и написала Антону Павловичу письмо. Что писала – я не обдумывала. Но чтобы не раздумать, я сейчас же пошла и бросила письмо в почтовый ящик. Уже на обратном пути я пожалела о том, что сделала. Неласково было мое письмо. А через несколько дней я получила ответ.

„30 августа, Мелихово.

Я поеду в Крым, потом на Кавказ и, когда там станет холодно, поеду куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду. Уезжать мне ужасно не хочется. При одной мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой квартире, то совсем бы выздоровел… Это скитальческое существование да еще в зимнее время – зима за границей отвратительна, совсем выбило меня из колеи. Вы несправедливо судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы, а потом уже берет мед. Что же касается всего прочего – равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазии, могу сказать одно: чужая душа потемки.

Погода скверная. Холодно. Сыро.

Крепко жму вам руку. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш Чехов“».

Да, одиночество его было велико. Он знал все о своей болезни, по-видимому, тоже любил Авилову, но, любя, оберегал ее, не хотел разрушать семью, зная, какая она мать.

Из Ниццы Чехов писал сестре Марии: «16 января 1898 г. Ницца. Мне стукнуло уже 38 лет; это немножко много, хотя, впрочем, у меня такое чувство, как будто я прожил уже 89 лет».

* * *

Авилова сообщила Чехову, что 1 мая 1899 года она будет проездом в Москве. Чехов тоже приехал в Москву в середине апреля и написал ей:

«1 мая я буду еще в Москве. Не приедете ли вы ко мне с вокзала пить кофе? Если будете с детьми, то заберите и детей. Кофе с булками, со сливками; дам и ветчины».

Но ей приехать к Чеховым было неудобно. От поезда до поезда было часа два или немного больше, и надо было накормить всех завтраком, выхлопотать отдельное купе. Ехать на каких-нибудь четверть часа не стоило. Так она и написала Антону Павловичу. Однако едва они кончили завтракать на вокзале, как увидали Антона Павловича, который шел, оглядываясь по сторонам, очевидно, отыскивал их. В руках у него был пакет.

– Смотрите, какие карамельки, – сказал он, поздоровавшись. – Писательские. Как вы думаете, удостоимся ли мы когда-нибудь такой чести?

На обертке каждой карамельки были портреты Тургенева, Толстого, Достоевского…

– Чехова еще нет, – сказала она, – странно. Успокойтесь, скоро будет.

Антон Павлович подозвал к себе детей и взял Ниночку на колени.

– А отчего она у вас похожа на классную даму? – спросил он.

– Почему – классная дама?

Но он так ласково перебирал локоны белокурых волос и заглядывал в большие серые глаза, что ее материнское самолюбие успокоилось. Ниночка припала головкой к его плечу и улыбалась.

– Меня дети любят, – ответил он.

Пришел носильщик и объявил, что можно занимать места, взял багаж и пошел, следом за ним побежали дети и француженка.

Антон Павлович взял ручной саквояж и две коробки конфет, которые Авиловой привезли провожающие в Петербурге.

«Мы тоже собрались идти, – пишет Лидия Алексеевна, – когда я заметила, что пальто расстегнуто. Так как руки его были заняты, то я остановила его и стала застегивать пальто.

– Вот как простужаются, – сказала я.

– И вот так всегда, всегда напоминают, что я больной, что я уже никуда не гожусь. Неужели никогда нельзя этого забыть? Ни при каких обстоятельствах?

– А я вот здорова да насилу отговорила вас посылать за теплой одеждой Марии Павловны. Вам можно заботиться о том, чтобы я не простудилась, а мне нельзя?

– Так почему же мы ссоримся, матушка? – спросил Антон Павлович и улыбнулся.

– Вы сегодня не в духе, – заметила я и, смеясь, прибавила: – Хотя в новых калошах.

– Совсем не новые, – опять сердито возразил Антон Павлович.

Мы шли по платформе.

– Вы знаете, теперь уже десять лет, как мы знакомы, – сказал Чехов. – Да. Десять лет. Мы были молоды тогда.

– А разве мы теперь стары?

– Вы – нет. Я же хуже старика. Старики живут, где хотят и как хотят. Живут в свое удовольствие. Я связан болезнью во всем…

– Но ведь вам лучше.

– Вы сами знаете, чего стоит это улучшение. А, знаете, – неожиданно, оживляясь, прибавил он, – мне все-таки часто думается, что я могу поправиться и выздороветь совсем. Это возможно. Это возможно? Неужели же кончена жизнь?

Из окна купе смеялись и кивали три детских личика.

– Пойдем в вагон, – предложил Антон Павлович. – Мало того что у вас скверный характер, вы легкомысленны и неосторожны. Ваш костюм меня возмущает. Как вы поедете ночью на лошадях. Сколько верст?

Ребята обрадовались нам, как будто мы давно не видались…

– А сегодня вечером пойдет „Чайка“, – сказал он. – Без публики, только для меня. Ах, какие артисты. Какие артисты. А я сердит на вас, что вы не захотели остаться… и посмотреть „Чайку“.

Послышался звонок, и Антон Павлович встал.

Мне вдруг вспомнилось прощание Алехина с Луганович в вагоне перед самым отходом поезда: „Я обнял ее, она прижалась к моей груди“… Я почувствовала, как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в голову.

Я не видела, как Антон Павлович простился с детьми, но со мной он не простился вовсе и вышел в коридор. Я вышла за ним. Он вдруг обернулся, взглянул на меня строго, холодно, почти сердито.

– Даже если заболеете, не приеду, – сказал он. – Я хороший врач, но я потребовал бы очень дорого… Вам не по средствам. Значит, не увидимся.

Он быстро пожал мою руку и вышел.

– Мама, мама, – кричали дети, – иди скорей, скорей…

Поезд уже стал медленно двигаться. Я видела, как мимо окна проплыла фигура Антона Павловича, но он не оглянулся.

Я тогда не знала, не могла предположить, что вижу его в последний раз…»

А вот выдержка из письма от 14 февраля 1904 года Чехова к Авиловой (за пять месяцев до смерти):

«…Всего Вам хорошего, главное – будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато: вероятно, она на самом деле гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых изнашиваются наши российские умы, – это еще вопрос…»

«Сотни раз перечитывала я это письмо, – вспоминает Авилова. – „Жизнь проще, не стоит мучительных размышлений“. И мне казалось, что он горько улыбается, оглядываясь в прошлое на себя».

Бунин, который знал Авилову и в Петербурге, и в эмиграции, рассказал о ее дальнейшей судьбе:

«После нашего отъезда из Москвы мы не имели сведений о судьбе Лидии Алексеевны Авиловой. В 1922 году, когда мы жили в Париже, в середине ноября, пришло письмо из Чехословакии. Взглянув на последнюю страницу, я увидел подпись: Л. Авилова. Странно было то, что письмо было отправлено по адресу, по которому обычно нам писали из России родные. В те годы мы жили почти исключительно тем, что происходило в России, в вечном волнении за судьбу родных и близких. Ее письмо мы читали, волнуясь».

Тяжело сложилась ее дальнейшая послереволюционная жизнь. Погиб муж, семья оказалась в эмиграции, тяжело болела дочь, бедность, нужда… И. А. Бунин, близко знакомый с ней, буквально спас их с дочерью и внуком от тяжелого голода в эмиграции. Она умерла в 1943 году в Москве.

Бунин так отзывался о ней:

«Она принадлежит к той породе людей, к которой относятся Тургеневы, Чеховы… Я говорю не о талантах – она не отдала писательству своей жизни, но в ней есть та сложная таинственная жизнь, она – как переполненная чаша… С тех пор прошло много лет. Лидии Алексеевны давно уже нет в живых. Теперь, после прочтения ее воспоминаний, я решил опубликовать выдержки из ее писем». А я в свою очередь перепечатала часть этих воспоминаний здесь.