4 декабря 1897 года Чехов пишет из Ниццы издателю газеты «Русские ведомости» юристу В. Соболевскому: «Я целый день читаю газеты, изучаю дело Дрейфуса. По-моему, Дрейфус не виноват». Что же заставило Чехова, до того времени «не замечавшего» этого громкого процесса, вдруг обеспокоиться судьбой Дрейфуса настолько, чтобы тратить день за днем на чтение французских газет, особенно если учесть, что он слабо знал французский язык? Неужели только курортная скука?

Причиной довольно непродолжительной, но очень энергичной вспышки интереса Чехова к делу Дрейфуса была, по всей видимости, активная позиция, занятая по отношению к этому процессу знаменитым писателем Эмилем Золя, за творчеством которого он следил с интересом, хоть и не всегда с симпатией.

Дело Дрейфуса – это затяжной политический скандал во Франции в конце XIX – начале XX века. Он касается судебного преследования капитана Генерального штаба Альфреда Дрейфуса (1859–1935), еврея по национальности, обвиненного в шпионаже в пользу Германии и приговоренного военным судом в декабре 1894 года к пожизненной каторге.

В конце 1894 года во французском Генштабе обнаружилась пропажа нескольких секретных документов. Спустя некоторое время начальник военной разведки Юбер Анри представил в военное министерство документ, обнаруженный в выброшенных бумагах германского военного агента полковника Шварцкоппена. В мусорной корзине немецкого полковника Шварцкоппена домработница нашла странное письмо. Эксперт-графолог военного министерства объявил, что почерк на найденной бумаге принадлежит Альфреду Дрейфусу. Документ представлял собой сопроводительную бумагу без числа и подписи, в которой сообщалось адресату об отправлении ему секретных военных документов. После обнаружения этого документа 15 октября 1894 года Дрейфус был арестован.

Суд проходил в Париже в декабре 1894 года при закрытых дверях. На виновности Дрейфуса решительно настаивали начальник Генерального штаба генерал Буадефр, его помощник генерал Гонз, Пати де Клам, Анри и другие. Единственный военный заседатель, который счел доказательства измены Дрейфуса недостаточными и малодостоверными, – Мартен Фрейштаттер – оказался в меньшинстве, остальные шестеро и профессиональные судьи признали Дрейфуса виновным.

Смертная казнь миновала Дрейфуса только потому, что ее исключили из наказаний за политические преступления. Дрейфус был приговорен за шпионаж и государственную измену к разжалованию и пожизненной ссылке в Кайенну. В январе 1895 года он прошел через процедуру разжалования в чине во дворе Военной школы на глазах многочисленной публики и был препровождён на Чертов остров.

Сцена разжалования Дрейфуса. Иллюстрация из журнала «Пти журналь». 13 января 1895 г.

Дело Дрейфуса приобрело политический характер после того, как было инициировано дополнительное расследование по требованию брата Дрейфуса, поддержанного журналистом Б. Лазаром, а также вице-президентом сената О. Шойрер-Кестнером. В ходе его подозрение в шпионаже пало на майора французской армии графа Ф. Эстергази, венгра по происхождению. Однако Эстергази был оправдан, и возникли новые обвинения в адрес Дрейфуса. Одновременно правые развернули в печати антисемитскую кампанию (особенно активно выступали католические газеты «La Croix» и «La Libre Parole» Э. Дрюмона, тесно связанного с иезуитскими кругами), что вызвало широкий общественный протест.

Французское общество после судебного процесса поделилось на «дрейфусаров» и «антидрейфусаров». Ко вторым относились военные разных званий, включая министра, Генеральный штаб в полном составе, а также националисты, антисемиты и клерикалы. На сторону Альфреда Дрейфуса встали в основном социалисты и радикалы.

По улицам прошли демонстрации под лозунгами «Да здравствует армия!». Вот тут в ситуацию вмешался тогдашний кумир читающей публики писатель – француз по национальности – Эмиль Золя. Он написал открытое письмо президенту республики Феликсу Фору под заголовком «Я обвиняю». 13 января 1898 года письмо было опубликовано в газете «Орор». В нем он назвал оправдание Эстергази преступлением против человечности. В ответ власти обвинили Золя в клевете и в оскорблении армии. Против писателя было возбуждено дело, и суд присяжных признал вину писателя доказанной; его ждал год тюрьмы и денежный штраф в 3000 франков, но Золя имел право на апелляцию и пока находился на свободе. Однако апелляция Золя провалилась, и он был вынужден бежать из страны в Англию.

В 1898 году стало известно также о причастности к фабрикации фальшивых документов, на которых строилось обвинение Дрейфуса, майора Ю. Ж. Анри, непосредственного начальника Дрейфуса в Генштабе. Тем не менее военный суд, занявшийся пересмотром дела Дрейфуса, вопреки новым фактам, 9 сентября 1899 года подтвердил виновность Дрейфуса, ограничившись заменой пожизненной каторги 10-летним заключением.

Опасный накал политической борьбы вокруг «дела Дрейфуса», поколебавший устои Третьей республики, побудил правящие круги пойти на уступки защитникам Дрейфуса. 19 сентября 1899 года президент Франции Э. Лубе помиловал Дрейфуса. В результате политического кризиса к власти во Франции пришли новые силы во главе с премьер-министром Вальдеком-Руссо. Дрейфуса вернули из заключения на родину.

Дрейфус был помилован, но не оправдан. Как жест благодарности в 1904 году Дрейфус поместил прах своего друга Эмиля Золя в Пантеоне, и в том же году ему удалось добиться нового расследования. И в 1906 году его полностью оправдали.

А вот какой была реакция русской общественности.

Русские газеты «Новое время» (редактор Суворин) и «Московские ведомости» (редактор М. Катков) писали о том, что защита Дрейфуса финансируется «Международным еврейским синдикатом». А тех, кто пропагандировал невиновность Дрейфуса, называли «лакеями еврейской плутократии». В эти дни «Новое время» перепечатывало статьи французских публицистов А. Рошфора и Э. Дрюмона, возглавлявших критику Дрейфуса.

А вот мнение Алексея Суворина об открытом письме Золя в защиту Дрейфуса: «…Восстает самолюбие знаменитого писателя, задетого за живое, больно, чрезвычайно больно укушенное неуспехом… Золя прибег к скандалу как к средству шумному и весьма безопасному».

Вопросу о «Международном еврейском синдикате» Золя посвятил специальную статью «Синдикат» («Фигаро», 1 декабря 1897 г.), в которой писал, что если и существует синдикат, то это «синдикат людей доброй воли, сторонников правды и справедливости».

Чехов писал из Ниццы: «У нас только и разговора, что о Золя и Дрейфусе. Громадное большинство интеллигенции на стороне Золя и верит в невиновность Дрейфуса. Золя вырос на целых три аршина: от его протестующих писем точно свежим ветром повеяло, и каждый француз почувствовал, что, слава Богу, есть еще справедливость на свете и что, если осудят невинного, есть кому вступиться. Французские газеты чрезвычайно интересны, а русские – хоть брось. „Новое время“ просто отвратительно» (Ф. Батюшкову, 23 января 1898 года из Ниццы).

И в эти же дни, когда происходил суд над Золя, Чехов пишет Суворину большое письмо, в котором он утверждает, что политика – это не дело писателей. Он считает, что «большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее»:

«Вы пишете, что Вам досадно на Золя, а здесь у всех такое чувство, как будто народился новый, лучший Золя. В этом своем процессе он, как в скипидаре, очистился от наносных сальных пятен и теперь засиял перед французами в своем настоящем блеске. Это чистота и нравственная высота, каких не подозревали. Вы проследите весь скандал с самого начала. Разжалование Дрейфуса, справедливо оно или нет, произвело на всех (в том числе, помню, и на Вас) тяжелое, унылое впечатление.

А. П. Чехов возле отеля в Ницце. 1898 г.

Замечено было, что во время экзекуции Дрейфус вел себя как порядочный, хорошо дисциплинированный офицер, присутствовавшие же на экзекуции, например, журналисты, кричали ему: „Замолчи, Иуда!“, т. е. вели себя дурно, непорядочно. Все вернулись с экзекуции неудовлетворенные, со смущенной совестью. Особенно был неудовлетворен защитник Дрейфуса, Demange, честный человек, который еще во время разбирательства дела чувствовал, что за кулисами творится что-то неладное, и затем эксперты, которые, чтобы убедить себя, что они не ошиблись, говорили только о Дрейфусе, о том, что он виноват, и все бродили по Парижу, бродили…

Волей-неволей пришлось заговорить о бюро справок при военном министерстве, этой военной консистории, занимавшейся ловлей шпионов и чтением чужих писем… Как нарочно, обнаружился целый ряд грубых судебных ошибок. Убедились мало-помалу, что в самом деле Дрейфус был осужден на основании секретного документа, который не был показан ни подсудимому, ни его защитнику, – и люди порядка увидели в этом коренное нарушение права; будь письмо написано не только Вильгельмом, но хотя бы самим солнцем, его следовало показать Demange'y. Стали всячески угадывать содержание этого письма. Пошли небылицы. Дрейфус – офицер, насторожились военные; Дрейфус – еврей, насторожились евреи… Заговорили о милитаризме, о жидах. Такие глубоко неуважаемые люди, как Дрюмон, высоко подняли голову; заварилась мало-помалу каша на почве антисемитизма, на почве, от которой пахнет бойней.

Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: „Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм…“ Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты – это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойство! Они, конечно, дурной знак. Раз французы заговорили о жидах, о синдикате, то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завелся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламученную совесть…

И газ все накоплялся, стало чувствоваться сильное напряжение, удручающая духота. Драка в палате – явление чисто нервное, истерическое именно вследствие этого напряжения. И письмо Золя, и его процесс – явления того же порядка. Что вы хотите? Первыми должны были поднять тревогу лучшие люди, идущие впереди нации, – так и случилось. Первым заговорил Шерер-Кестнер, про которого французы, близко его знающие (по словам Ковалевского), говорят, что это „лезвие кинжала“ – так он безупречен и ясен. Вторым был Золя. И вот теперь его судят.

Да, Золя не Вольтер, и все мы не Вольтеры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек в том, что мы не Вольтеры, уместен менее всего. Вспомните Короленко, который защищал мултановских язычников и спас их от каторги. Доктор Гааз тоже не Вольтер, и все-таки его чудесная жизнь протекла и кончилась совершенно благополучно…

Пусть Дрейфус виноват, – и Золя все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла. И какой бы ни был приговор, Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрет он с покойной или по крайней мере облегченной совестью…» (А. Суворину, 6 февраля 1898 года).

С. Я. Елпатьевский в 1904 году вспоминал, что Чехов «стал рассказывать мне о „Новом времени“, с которым был связан и о котором раньше нередко упоминал. О самом старике Суворине он редко говорил и, когда говорил, косвенно защищал его. Помню, он мне рассказывал, что возмутительная статья в „Новом времени“ по поводу 1 марта, требовавшая чуть ли не четвертования „злодеев“, была помещена в газете без ведома Суворина, написана Иловайским, но относительно „Нового времени“ он не жалел красок. Рассказывал, какие там дурные люди ведут дело, как там фабрикуется заведомая ложь, как подкупаются сотрудники, как во время дрейфусовского дела переделывались и подделывались телеграммы…»

Но важно отметить, на основании воспоминаний Елпатьевского, что Чехов никогда от Суворина не отшатывался и всегда стоял на его стороне. Впрочем, также и Суворин действовал в отношении Чехова.