В конце 1880-х – начале 1890-х годов, наблюдая необыкновенную популярность Чехова, либералы изменили свою тактику и стали всячески завлекать его в свой лагерь. С этой целью известный писатель либерального направления В. Г. Короленко в феврале 1887 года проездом через Москву навестил Антона Павловича. Проживало тогда семейство Чеховых на Садово-Кудринской в каменном особняке, примыкавшем к большому дому, который представлял собой квартиру в два этажа. Вот как Короленко описал свое впечатление от первой встречи с Чеховым:

«Передо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек, несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний… Общее впечатление было цельное и обаятельное, несмотря на то что я сочувствовал далеко не всему, что было написано Чеховым. Но даже и его тогдашняя „свобода от партий“, казалось мне, имела свою хорошую сторону». После этого первого знакомства встречались они нечасто. Их литературные связи и симпатии в конце 1880-х и начале 1890-х годов были различны: Чехов был тесно связан с охранительно-патриотическим журналом Суворина, а Короленко известен как левый радикал, критик и ниспровергатель существующих порядков.

Чтобы понять эти взаимоотношения, надо узнать хоть немного о самом Короленко. Его отец Г. А. Короленко служил уездным судьей, мать Э. И. Скуревич была полькой и в детстве научила сына родному языку. Уже с 15 лет Владимир Короленко заинтересовался революционными идеями, а в возрасте 18 лет уже являлся активным членом народнического движения, участвовал в студенческих кружках и сходках. За это весной 1879 года молодого народника исключили из института и отправили в ссылку, в уездный город Глазов Вятской губернии. Вскоре писатель вступил в острый конфликт с глазовской городской администрацией, в результате чего наказание для Короленко ужесточили. Владимиру было предписано отправиться в глухую Бисеровскую волость, где Короленко предстояло жить на хуторе Березовские Починки. Здесь революционный студент прожил вплоть до января 1880 года.

После убийства царя народовольцами в марте 1881 года от Короленко и других студентов потребовали принести личную присягу новому царю Александру III. Короленко отказался, за что в 1881 году снова оказался в сибирской ссылке. В 1885 году ему удалось добиться разрешения на поселение в Центральной России, и он перебирается в Нижний Новгород. Здесь Короленко вплотную занялся литературной работой. Здесь же он и женился на своей давней знакомой, революционерке Евдокии Ивановской.

В 1886 году вышла первая книга Короленко – «Очерки и рассказы», которая познакомила читателя с жизнью и культурой народов Севера. Еще через год вторая книга – «Павловские очерки». Затем выходят три произведения Короленко, которые делают его популярным. Это «Сон Макара», «В другом обществе» и «Слепой музыкант». Особенно популярен был «Слепой музыкант» – сентиментальная повесть, написанная в стиле «Бедной Лизы» Карамзина.

Кроме того, Короленко увлекался публицистикой, писал о злободневных проблемах современности: о голоде 1891–1892 годов, о произволе жандармов, о судебных ошибках, об угнетении в империи евреев. Владимир Галактионович боролся с черносотенцами, разоблачал известное «дело Бейлиса», которое, по его мнению, было искусственно создано для организации еврейских погромов.

В эти годы в печати шла настоящая информационная война, направленная против власти. Печать, используя примеры подавления революционных выступлений в крае, создавала негативное по отношению к власти общественное мнение, замалчивая факты революционного движения и преувеличивая жестокость власти в процессе его подавления. Она революционизировала население, способствовала размаху террора и мало помогала становлению правового государства. Талантливая публицистика В. Г. Короленко, направленная на борьбу с «беззаконием», поддерживала все эти устремления либерально-демократической печати. Консервативная публицистика, включившаяся в информационную войну на стороне власти и пытавшаяся более объективно освещать события, проигрывала левой печати в борьбе за общественное мнение.

Вот тут и случился в судьбе Короленко неприятный эпизод, когда его предвзятость в буквальном смысле приговорила к смерти человека. Дело было в 1906 году, когда Владимир Галактионович опубликовал в прессе громкую статью, направленную против действительного статского советника Ф. В. Филонова, отправленного правительством усмирять малороссийских крестьян в Сорочинцах. Короленко в своих статьях изобразил Филонова настоящим держимордой, злодеем, что не соответствовало действительности. И вскоре нашелся некий студент, который, начитавшись публицистики «Галактионыча», застрелил советника. У Филонова осталась беременная супруга. Короленко прекрасно понимал, что публикование обличительной статьи в то страшное время, когда и без всякого повода городничих и губернаторов отстреливали или взрывали революционеры, означало вынесение смертного приговора. После этого в Думе Короленко назвали «писателем-убийцей».

Короленко был тесно связан с другими революционно настроенными публицистами – Михайловским, Успенским, Плещеевым – и стремился познакомить их с Чеховым. В конце 1880-х годов эта встреча состоялась в Санкт-Петербурге, в меблированном доме Пале-Рояль.

Вот как об этом вспоминал Короленко: «Мы вместе с ним (с Чеховым) отправились в назначенный час в „Пале-Рояль“, где тогда жил Михайловский и где мы уже застали Глеба Ивановича Успенского и Александру Аркадьевну Давыдову (впоследствии издательницу журнала „Мир божий“). Но из этого как-то ничего не вышло. Глеб Иванович сдержанно молчал (тогда у него начинали уже появляться признаки сильной душевной усталости и, пожалуй, предвестники болезни). Михайловский один поддерживал разговор, и даже Александра Аркадьевна – человек вообще необыкновенно деликатный и тактичный – задела тогда Чехова каким-то резким замечанием относительно одного из тогдашних его литературных друзей. Когда Чехов ушел, я почувствовал, что попытка не удалась. Глеб Иванович, с которым мы вместе вышли от Михайловского, заметил, с своей обычной чуткостью, что я огорчен… Теперь я понимаю, что веселость тогдашнего Чехова, автора „Пестрых рассказов“, была чужда и неприятна Успенскому… И я помню, с каким скорбным недоумением и как пытливо глубокие глаза Успенского останавливались на открытом, жизнерадостном лице этого талантливого выходца из какого-то другого мира, где еще могут смеяться так беззаботно. Чехов тоже инстинктивно сторонился от назревшего уже в Успенском настроения, которое сторожило его самого, – и они разошлись несколько холодно, пожалуй, с безотчетным нерасположением друг к другу».

Дело в том, что писатель Г. Успенский был мрачного склада, его даже называли чутким печальником народного горя. В 1880-х годах он стал быстро угасать. Жена его постоянно болела, семья бедствовала. Сам он стал сильно пить, заработал «нервную горячку» и последние 10 лет своей жизни провел в больнице для душевнобольных в Новгороде.

Таким образом, это первое знакомство А. П. Чехова с революционерами-демократами закончилось ничем. Привлечь его на свою сторону не удалось. Однако Чехова это ничуть не расстроило. Вот как он об этом вспоминал: «Каждый день знакомлюсь. Вчера, напр., с 10 ч. утра до трех я сидел у Михайловского… в компании Глеба Успенского и Короленко: ели, пили и дружески болтали. Ежедневно видаюсь с Сувориным, Бурениным и пр. Все наперерыв приглашают меня и курят мне фимиам. От пьесы моей все положительно в восторге».

Но это первое знакомство с левой прессой и ее представителями не стало последним. В каждый свой приезд в Петербург Чехов теперь посещал кружок молодых начинающих писателей у А. Н. Плещеева. Ладыженский, тоже, как правило, посещавший эти вечера, вспоминал: «Вот здесь-то в один из зимних вечеров привелось мне встретиться и познакомиться с А. П. Чеховым. Молодой и красивый, с прекрасными задумчивыми глазами, он на меня с первого же раза произвел неотразимое, чарующее впечатление. Он жил тогда в Москве и приезжал ненадолго в Петербург по зимам, где на сцене шли его водевили, а в „Новом времени“ печатались его рассказы. Это был период его художественной деятельности, когда знакомое в литературной среде имя Антоши Чехонте уступало уже в широкой публике первым лучам славы имени Антона Чехова: помню, изданные Сувориным „Хмурые люди“ и „Пестрые рассказы“ как раз в это время производили сенсацию. По обыкновению, мы и в этот раз засиделись до поздней ночи и говорили о литературе и общественной жизни. Чехов показался мне малоразговорчивым, каким он и был на самом деле. Говорил он охотно, но больше отвечал, не произнося, так сказать, монологов… Вышли мы вместе на улицу уже после ужина. Над Петербургом стояла тихая и мягкая зимняя ночь. Нам было по дороге, и мы шли, продолжая разговор этого вечера на общественные и литературные темы. Чехов говорил о необходимости настроения в стихотворениях. Говорил он, волнуясь и повторял, что желал бы быть понятен. Смысл его речи был тот, что вся жизнь целиком может давать содержание для художественной работы, которая характеризуется правдивостью настроения изображаемого.

– Я же ничего сегодня и не отрицал в нашем литературном споре, – сказал он и, остановившись, прибавил: – Только не надо нарочно сочинять стихи про дурного городового! Больше ничего».

Эта последняя фраза Чехова о многом говорит. Воспоминания А. С. Лазарева-Грузинского: «Среди писательских заветов Чехова восьмидесятых годов неизменным было предостережение против тенденциозности писаний. В те годы Чехов был страшным врагом тенденциозности и возвращался к этому вопросу с каким-то постоянным и странным упорством и в зимние вечера в кабинете корнеевского дома, и в летние дни во время прогулок в бабкинском лесу; каждый раз наш разговор на эту тему заканчивался фразой Чехова: „И что бы там ни болтали, а ведь вечно лишь то, что художественно!“ В одном из писем, кажется к Щеглову, Чехов обмолвился странным признаньем, что не сумеет объяснить, почему ему нравится Шекспир и совсем не нравится Златовратский».

Критики называли либерального писателя Златовратского «владимирским Щедриным». По их мнению, он достиг совершенства, обличая уклад русской деревни и жизнь ее жителей – крестьян. По-видимому, Чехов хотел сказать, что те вечные проблемы, которые поднимал в своих произведениях Шекспир, не могут сравниться с временными и нередко надуманными коллизиями в произведениях Златовратского.

Короленко разделял творчество Антона Павловича на три периода. Он всерьез полагал, что Чехов был поначалу двух видов – это шутейный Чехонте времен Лейкина и Суворина, затем уже полевевший, серьезный, знаменитый Чехов, который стал таким в результате сближения с либералами и их призывами. Ну и в конце уже третий Чехов – драматург, мечтавший о «небе в алмазах». Переходу ко второму и третьему периодам литературной деятельности (по классификации Короленко) способствовало сближение Чехова с самим Короленко, Горьким и В. А. Поссе[1].

И тот же Короленко повсюду распространялся о разрыве Чехова с Сувориным и переходе его в левый лагерь. На самом деле большой вопрос, был ли этот разрыв. Вот что пишет сотрудник «Нового времени», хорошо знавший и Чехова, и Суворина Амфитеатров: «Мне всегда почти оскорбительно читать те статьи… которых неловкое доброжелательство… старается раздробить поразительную цельность личности Чехова искусственным делением его биографии на три периода, будто бы резко различные между собою: Антоша Чехонте, суворинский Чехов, Чехов либеральных дружб и московского Художественного театра. Неправда это. Не было трех Чеховых. Был он один, всегда все тот же, цельный, прямой, ясный, с первых резвых рассказов в „Будильнике“ и „Осколках“ до стука лопахинского топора в „Вишневом саде“…

…И вот, повторяю, потому-то особенно неприятно, даже до противности, бывает, когда этого, кругом самостоятельного, сплошь естественного, последовательного, логического и с большою волею человека обращают, ни с того ни с сего, в какую-то пассивную куклу, которой поступки, мысли и писания зависели будто бы от того, с кем он в тот или другой „период“ своей жизни и творчества был знаком и близок. Чехов был человек, да еще и какой, а вовсе не кукла, которою сегодня играет Суворин, завтра – Гольцев, послезавтра – Художественный театр и т. д.».

В. Г. Короленко. 1890-е гг.

И особенно несправедливо это было не только по отношению к Чехову, но и Суворину. Еще из воспоминаний Амфитеатрова: «Фальшивость подобных опытов обнаруживается с особенною наглядностью, когда Чеховым стараются бить по Суворину. Большая ненависть к последнему наводит многих на тенденцию рассматривать „суворинский период“ Чехова как темное пятно в жизни и творчестве Антона Павловича. Суворина при этом изображают каким-то демоном-отравителем, который губил и вовсе погубил бы чеховский талант, если бы его не спасла либеральная Москва. Чехов очень хорошо сделал, что сошелся с либеральною Москвою. Да и не мог он с нею, в конце концов, не сойтись. Это сближение было совсем не случайным и внезапным, но естественным, логическим, непременным. Но я прямо и категорически утверждаю, что для того, чтобы либеральная Москва приняла Чехова в свои объятья, ему не пришлось ни на йоту изменить прежнему себе. Либеральная Москва приняла его совершенно тем же, каков он был у Суворина. …В позднем покаянии, что в 1880 годах прозевала, в обычных предубеждениях, огромный талант – поклонилась она Чехову, а не Чехов ей».

Писатели левого направления сознательно умаляли значение Суворина в жизни Чехова и развитии его таланта. Эта позиция была питаема чисто политическими мотивами. Беспристрастный, объективный исследователь это отвергнет. По мнению Амфитеатрова, роль Суворина в жизни Чехова была «прекрасна». И не было никакого Чехова суворинского, никакого Чехова либеральной Москвы, а был только Чехов сам по себе, перед которым Суворин благоговел с первого его серьезного выступления в литературе, а либеральная Москва пришла к тому же благоговению десять лет спустя, в 1890-х годах. И совершенно верным представляется мнение Амфитеатрова о заслуге Суворина: то, что «гений Чехова мог спокойно развиться в такую победную самостоятельность, Суворину, конечно, принадлежит громадная часть, которая и останется незабвенной в истории русской литературы. И напрасно стараются ее умалить те, не столько критики, сколько политики, которым очень хотелось бы приобрести Чехова, но вычеркнуть из его жизни Суворина. Это все равно, что вычеркнуть из Чехова и „Сумерки“, и „Хмурых людей“, и „Дуэль“, и „Иванова“, не говоря уже об оставшемся позади Антоше Чехонте».