Старший брат Александр с семьей Чеховых практически не жил. Высшее образование он получил на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета, знал шесть языков. В студенческие годы публиковался в юмористических журналах «Зритель», «Москва», «Будильник», чем во многом способствовал приобщению к миру столичной журналистики юного Антона Чехова.
Сотрудничая с различными московскими журналами, он познакомился с Анной Хрущёвой-Сокольниковой, которая работала секретарем в журнале «Зритель». В 1881 году Анна Ивановна стала его гражданской женой. Почему гражданский, а не настоящей, обвенчанной? На то были веские причины. До 1877 года Анна Ивановна числилась женой коллежского секретаря Г. А. Хрущёва-Сокольникова, в браке с которым имела двоих детей, дочь и сына. Ещё в 1874 году муж выдал ей свидетельство для свободного проживания во всех городах России, что говорило о разрыве отношений. В 1877 году церковь, рассмотрев прошение, дала развод. Но какой! Решением Тульской епархии их брак «за нарушение супружеской верности» женой, а также за «прижитие в отсутствие мужа ее дочери Елены» расторгнут.
При этом «…произошедшая от прелюбодеяния дочь Анны Сокольниковой Елена в метрической статье… означена незаконною». Признанная неверной разведенная жена «осуждена… на всегдашнее безбрачие и назначением ей срока церковного покаяния… сроком на семь лет под надзором духовника». Находящиеся в разводе муж и жена Сокольниковы входили в московский литературный мир, и Чеховы хорошо знали их обоих.
Нужно было содержать семью, и Александр решил переехать с женой и ее сыном в родной Таганрог. Он служил поочерёдно в таганрогской (1882–1886), петербургской (1885) и новороссийской (1885–1886) таможнях. В то время как существование московской семьи после приезда Антона, в результате его тяжких трудов, как будто налаживалось, жизнь его старшего брата Александра была полна треволнений.
В 1883 году в Таганроге родилась у него дочка Мария, которую они с женой любовно называли Мосей или Мосевной. Это первая дочка Александра, желанная и обожаемая. Однако отец Павел Егорович никак не соглашался признать незаконное сожительство сына, а следовательно, и рождение незаконнорожденной дочери не одобрял. Александр сильно переживал этот разлад и писал родным жалостливые письма.
Но вот пришло Александру письмо от Антона, который, как всегда, постарался разрулить эту мучительную ситуацию и все расставить по своим местам. Письмо это очень важное, так как в нем высказывает Антон свои мысли о важности отстаивать свою позицию, о самоуважении, о внутреннем достоинстве: «20-е числа февраля 1883, Москва. Первым делом поздравляю тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой… Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он курения табаку и незаконного сожительства – ты хочешь сделать его другим? С матерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… Всякий имеет право жить с кем угодной как угодно – это право развитого человека, а ты, стало быть, не веришь в это право, коли находишь нужным подсылать адвокатов… Что такое твое сожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо, твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а ты носишься с этой поэзией, как с украденным арбузом, глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этом думает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь… Будь я твоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебе интересно, как я думаю, как Николай, как отец?! Да какое тебе дело? Ты и Анну Ивановну настроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече с нами заливалась горючими слезами и спрашивала: „Неужели в 30 лет… поздно?“ Как будто бы мы ее спрашивали… Наше дело, что мы думали, и не ваше дело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорей позволил, чем позволил бы своей жене кланяться братцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то…»
То, как сильно Александр полюбил свою кроху-дочку, следует из его последующих писем Антону: «Мосевна – чистый бутон… Весела, смеется, умна, радует наши родительские сердца и с каждым днем делается все более и более похожей на дедушку, настолько, что мне даже обидно, ведь я отец, а не дедушка… Ну настоящий Палогорч! Недаром он благословил ее. Должно быть (выражаясь по-нашему, по-провинциальному), сердце сердцу, или, вернее, кровь крови весть дает! Чадо – как следует. Появились два верхние зуба, сопровождавшиеся запорами и клистирами по рецепту… Девочка в полном здравии и благополучествует. Катьку любит, меня тоже, а с материной сиськой устраивает такие фокусы, которые уже обличают в ней прямо ум, а не рефлексы. Ест суп, корки хлебные, сосет мясо и молоко…»
«У вас такая умница племянница, что вы все ахнете, как увидите ее, притом вы совершенно напрасно, дядюшка Антон Павлович, обозвали ее замазурой, она постоянно ходит чистенькая и как исключение из всех детей никогда не пускает слюней, даже во время прорезания зубов; говорит „папа“, ходит вокруг дивана, ставит куклу в угол и кричит ей „стой“ и при этом грозится пальчиком, делает сороку, бьет ладушки, как только услышит веселую музыку. То, что бы ни делала в это время, все бросает и начиняет плясать, т. е. махать руками и дрыгать ногами, если же переменить мотив на минорный, то ей это не нравится, она сейчас начинает куксить. Да всего и не перечтешь, одно только скучно: никуда меня от себя не отпускает, и я буквально выхожу из дома только раз в месяц…»
Но вот с маленькой крошкой случилось что-то неладное, и Александр пишет Антону: «…Чадо мое – хуже всякой данной величины. Режутся глазные зубы… Вероятно, в силу этого обстоятельства девочка стала, при добрых телесах, хила, скучна, куксива, плачуща, сонно-бессонна и очень вообще для родителей несносна. Приглашал я медиков. Сказали они, что сие – к зубу, строго-настрого запретили всякие медикаменты и только по неотступной просьбе страждущей по дитяти матери дозволили манный сироп..!»
И вдруг через неделю летит от Александра в Москву отчаянная телеграмма: «ЕДЕМА ЦЕРЕБРИ ДВА КОНСИЛИУМА МУСКУС ЗРАЧКИ НОРМАЛЬНЫ АПАТИЯ ПОСТОЯННЫЙ СОН НЕУЗНАВАНИЕ МАТЕРИ БЫЛА РВОТА ПУЛЬС 82 ТЕМПЕРАТУРА 36,5 ДЫХАНИЕ РОВНОЕ БЕЗНАДЕЖНА ГЛАЗА БЕССМЫСЛЕННЫ СОСЕТ ЛЕНИВО ЧЕХОВ».
Едема церебри по-латыни означает отек мозга, и значит, что состояние девочки очень тяжелое. И через два дня новое письмо: «Мося еще жива, но это уже давно не человек, а конвульсивно содрагающийся ежеминутно трупик, лишенный всякого сознания. Уже два дня левая рука и нога парализованы, зато правые конечности двигаются усиленно, ритмически в одном и том же направлении – к голове и обратно. Глаза открываются, блуждают, долго стоят не мигая и снова закрываются. Сознания – полный нуль. Не узнает никого. Ромбро и Фамилиант ездят ежедневно, как две гоголевских крысы; пришли, понюхали и – убежали. Пичкали они Мосю сутки каломелью, двое суток пепсином и мускусом и теперь только дали холодные компрессы на голову и йод и бром… В выздоровление может поверить только тот, у кого нет глаз. Я не верю и давно уже мысленно похоронил ту Моську, которая смеялась, когда-то шла ко мне на руки и разумно говорила лично мне „папа“. В первое время я страшно волновался и страдал, но теперь одеревенел; я уже способен рассуждать и вычислять, где заказать гробик, какого попа позвать на похороны и т. д., но чувствую, что что-то большое, сильное, жизненное оторвалось у меня в груди надолго и залегло там тяжестью, превращающей меня в манекен и притупляющей мои нервы. Оторвалось, вероятно, то, что вдруг выросло у меня при рождении ребенка. Так это или не так – покажет время. Но с Мосей я теряю очень много чего-то такого, что я не осмыслил еще, не подыскал названия, но это что-то чересчур уж велико. Дай только Бог, чтобы пришлось по силам…»
«Сегодня девятые, должно быть, сутки, как весь мир и вся вселенная сосредоточились для меня в маленькой кроватке, на дне которой лежит маленький трупик, стонущий ежесекундно, без перерыва, при каждом вдыхании какой-то хордочкой в горле. Стон этот, напоминающий колесо блока, скрипящего при опускании бадьи в невидимую глубину колодца, выше сил слабого смертного. Шумы, стоны и трески бездушных машинок, надоедающие и растравляющие нервы, бесконечный сиплый вой и бой испорченных часов, скрип грифеля об доску, точение ножей друг об друга – сладостнейшая музыка в сравнении с этим бессознательным стоном. В нем я слышу что-то вопиющее, укоряющее меня как родителя и глубоко переворачивающее душу. Я создал этого несчастного маленького страдальца, и страждет он по моей вине, потому что я не дал ему лучших питающих соков при зачатии. Стон этот одурачивает, одурманивает, делает чувствительным и бесчувственным, рождает крайности: упреки, слезы, смех, горечь, холод и жар. И что хуже всего – стон этот беспрерывен. Мать от него сошла с ума. Она третьи сутки ходит без сна с открытыми глазами, полублуждающим взглядом без смысла и тоже стонет, стонет без конца с глубоко затаенной и для себя даже не обнаруженной раной где-то внутри. Не отвечает на вопросы или отвечает невпопад, потому что не слышит ничего, кроме гнетущего стона из кроватки. Зачем нам, бедным слабым людям, даны такие дивные проводники, как нервы?! Мы недостойны их. Наш дух-правитель слабее проводящих его нитей…»
[Телеграмма] «МОСЯ УМЕРЛА АМИН ЧЕХОВ»
«1 февраля 1884, Таганрог
Антоне!
Сейчас мое крохотное, маленькое существо покончило свое существование. Я не видел самый момент смерти в смысле часовой дроби, но застал только что почивший труп. На лице было то же знакомое выражение моей Моси, та же красота, та же ласка, то же детское наивное незлобие, то же подобие человека, не искаженное смертью. Поразил меня прежде всего ее мертвенный покой, так неожиданный после конвульсий. Этот покой сразу пронзил что-то внутри меня молнией жгучей и острой и заставил на секунду застыть кровь. Тело было еще горячо, головка горела, но холод смерти уже веял от него с ужасающей силой… Что я испытал, стоя у кроватки, – я уже забыл, хотя с той поры прошло не много минут. Я не могу вызвать этого в своей памяти. Прочувствовать – тоже не могу. Нужно, чтобы для этого повторилось то же событие, та же смерть. Остался только след этих секунд, но глубокий, красноречивый и, вероятно, пагубный в будущем.
Допишу после. Нет сил. Внутри и вне меня все кричит одно: „Мося! Мося! и Мося!..“ Анна сошла с ума. Она не мыслит, не сознает, но чувствует потерю. Все лицо ее – зеркало страдания. Был гробовщик. У трупика шел торг; шла речь об овальном и простом гробике, о глазетовой и атласной обивке. Он просил 15, я давал 8; помирились на 10. А Мося, моя Мося тут же лежала в мирном покое, чуждом торга. А как она страдала в ужасной, сжимавшей нам всем дыхание агонии!»
Страшно читать эти письма Александра, страшная трагедия в семье Чеховых. Но какая сила слова! Недаром Антон Павлович говорил, что Александр пишет удивительные, потрясающие письма. Ах, если бы он мог опубликовать что-то подобное в печати? Но, по-видимому, был он в тисках заказов от юмористических изданий! А ему бы трагедию написать!
Впоследствии у Александра родилось еще двое детей, а 28 мая 1888 году его жена Анна умерла. После смерти Анны Ивановны уже осенью 1888 года Александр сошелся с гувернанткой своих детей и вскоре на ней женился. Новую жену Александра Чехова звали Натальей Александровной Гольден. Сестер Гольден хорошо знали все три старших брата Чеховы. Анна, старшая сестра, была гражданской женой Николая Чехова. А у Антона когда-то, еще в студенческие годы, была «история» с младшей сестрой Натальей.
Актер Михаил Чехов, сын Александра и Натальи, напишет: «Когда я подрос, мне рассказали, что Антон Павлович и моя мать любили друг друга. Почему они не женились, осталось для меня неизвестным». Это случилось еще до брака с ней Александра. Вот какая сложная мелодрама произошла у братьев Чеховых с «тремя сестрами» семейства Гольден.