Он сидел у стены, растрепанный, бледный до белизны и совершенно измученный. Но живой. И, что удивительно, почти… спокойный.

Нет. Не спокойный. Собранный. Так вернее.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И впервые за долгое время между нами не было ни необходимости спорить, ни желания немедленно выяснить, кто виноват во всем мировом зле.

Просто выдох.

— Это был он, — сказала я зачем-то.

— Я знаю.

— Живой.

— Я знаю.

— Ждет. Сказал что ждет и верит. В нас.

Тут он усмехнулся. Слабо. Почти незаметно. Но все-таки искренне.

— Вот это, пожалуй, хуже всего. Джей всегда любил пафосно возлагать ответственность так, что даже не отвертишься.

Я фыркнула. Подумала. А потом серьезно спросила:

— Ты выдержишь?

Он понял, о чем я сразу. Как тут было не понять? Про то, что его друг и брат, создатель и семья жив, рядом, слышит, ждет — и при этом до него все равно еще не дотянуться рукой.

— А у меня есть выбор? — спросил он в ответ.

— У нас вообще с этим как-то исторически плохо сложилось, согласись?

— Именно.

Я медленно встала, опираясь ладонью о стену. Ноги дрожали. Руки — тоже. Но внутри стало удивительно ясно. Не легко и спокойно. Просто ясно. Вот она, так долго жданная мной правда.

Новая Игра — не просто мир из случайных обломков. Этот мир создали мы втроем. И Джей — не исчезнувший призрак, а живая поддержка в основании мира. При этом кто-то из реальности уже понял, что все пошло не по его плану и лезет сюда через старый контур, известные ему коды. Поэтому у него частично и получается. Вполне возможно людей затягивает именно поэтому — этому “кому-то” нужны открывающиеся входы в Игру. Но добраться до архива у него не получилось. И больше не получится, в этом я была уверена.

А значит…

— Мы закончили вторую часть кошмара, — пробормотала я.

— Что?

— Да ничего. Мысли вслух.

Я подошла к нему и протянула руку.

Он посмотрел на нее так, будто не понял, что это такое.

— Не тормози, — буркнула я. — Я еще не настолько добрая, чтобы стоять тут с протянутой рукой вечно.

Он взял ее. Поднялся. И только тогда я поняла, что он держится хуже, чем показывает. Впрочем, как и я. Ничего нового.

— Что дальше? — спросил он.

Я посмотрела вверх.

Туда, где над нами был замок, сад, спящие, дети, светлое утро Эйры и вся эта прекрасная ложь про нормальную жизнь.

Потом — будто сквозь потолок — на реальность. Я вспомнила отца, старый склад и человека в практически ржавом блоке. И очень спокойно сказала:

— Дальше мы просто перестаем отбиваться.

— То есть?

— То есть теперь у нас есть цель. Нормальная. Большая. Отвратительно безумная. Прям все как я люблю. Сначала — режем внешний вход в реальности. Потом — вытаскиваем спящих. Потом — приходим за Джеем. И только потом, если останутся силы, я разрешу себе устроить ему очень длинный разговор о личных границах, памяти и вреде самопожертвования для здоровья.

— Вот это уже звучит как знакомая мне Лиз. Правда о самопожертвовании — уж кто бы говорил.

— А до этого, по-твоему, кто тут был? Светлая версия меня?

— Кошмарная, но светлая, — очень серьезно сказал Дмитрий.

— Иди к черту, я так-то разноцветная, если уж точно.

— После тебя, солнышко.

Мы пошли обратно. Наверх.

И впервые за все это время я не чувствовала себя девчонкой, которую втащили в чужую катастрофу, и она теперь просто пытается не захлебнуться.

Нет.

Теперь все было иначе.

Мне по-прежнему страшно.

По-прежнему больно.

По-прежнему хочется то спасать всех сразу, то лечь носом в подушку и отменить мир.

Я по-прежнему люблю Джея так, что это больше похоже на болезнь, чем на нормальное чувство.

Я по-прежнему не простила Дмитрию все, что он сделал. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Вряд ли. Такое не прощают.

Я по-прежнему не до конца доверяю отцу, хотя уже понимаю его куда лучше, чем раньше.

И все равно.

Теперь я знала, куда иду. Видела конечную точку.

А это, как ни странно, иногда важнее, чем знать, чем все закончится.

Потому что закончится это еще не скоро.

И закончится не здесь.

* * *

Когда мы вернулись в кабинет, солнце в Эйре уже поднялось выше. На столе снова горела карта. Третья точка все еще пульсировала — слабая, упрямая, живая.

Я подошла к ней и коснулась пальцем светового контура.

— Подожди еще чуть-чуть, — прошептала я непонятно кому. То ли ребенку. То ли Игре. То ли себе самой.

Рядом остановился Дмитрий.

— У нас мало времени.

— Я знаю.

— Тогда что сначала?

Я обернулась.

Посмотрела на него.

И ответила:

— Сначала — реальность. Потому что если мы не перекроем им вход, они рано или поздно влезут сюда снова. А потом уже ни архив, ни швы, ни сам Джей нас не спасут.

Он кивнул. Коротко и не споря. Теперь это было не только мой путь. И не только его. Теперь это был наш путь. Вместе, как союзников. Как бы странно, криво и неправильно это ни звучало.

Я выдохнула.

— Ладно, — сказала я. — Похоже, третья часть марлезонского балета будет еще хуже.

— Безусловно, — совершенно спокойно ответил Дмитрий. — Хотя я и не знаю, что такое марлезонский балет.

Я невольно усмехнулась. А потом вернулась к часам, выставила время один к одному и потянулась к реальности.