КАТАСТРОФА

Прогулки по Парижу образца тысяча девятьсот семьдесят третьего года пьянили Стрельца. Это было так непохоже на все, что он видел до этого. Знакомые по прошлой жизни места выглядели неузнаваемыми, даже порой казались призрачными. Его аналитический ум человека из будущего то и дело включал режим сравнения, сопоставляя этот, еще не затронутый глобализацией, очень аутентичный Париж семидесятых с тем глянцевым мегаполисом из его воспоминаний.

Здесь не было засилья пластиковых вывесок, люди не прятали глаза в экраны смартфонов, а газетные киоски пестрели настоящими, пахнущими типографской краской разворотами Le Monde и Le Figaro. На первых полосах выделялись заголовки о грядущих премьерах авиасалона в Ле-Бурже, который открылся накануне и стал главным событием текущего момента.

Стрелец почувствовал легкое напряжение, какой-то внутренний спазм, но не придал этому особого значения. В конце концов, сегодня он был не политическим советником Басовым. Сегодня он был просто мужчиной, который показывал Париж красивой женщине. В белом льняном костюме и легкой шляпе он органично вписался в городской пейзаж. Специфическая фактура льна придавала его тщательно продуманному облику необходимую, чисто французскую степень небрежности.

Альбина переживала абсолютный восторг. Ей не хотелось ни в музеи, ни в соборы — больше всего нравилось бродить по прекрасным улицам без всякой цели и любоваться этим удивительным городом.

Городом, в котором все вертелось вокруг человека, его настроений, эмоций и желаний. За тесными столиками открытых веранд сидели парижане и, не стесняясь, разглядывали прохожих, а Альбине, наоборот, нравилось незаметно наблюдать за ними. Она пыталась угадать, что связывает людей, оказавшихся в одной компании.

Друзья? Любовники? Коллеги? Коммерсанты или люди свободных профессий? Только политиков и чиновников она отличала с ходу: в их облике сквозило нечто интернациональное, присущее всем претендентам на власть, независимо от рангов, стран и континентов. Ей даже захотелось поспорить с мужем, «кто есть кто», но она вовремя вспомнила о его привычке доводить все до логического конца и побоялась, что в азарте он пойдет уточнять ответы у самих незнакомцев.

Когда солнце припекало слишком сильно, они прятались в тени раскидистых платанов. Из распахнутых дверей бистро тянулся горьковатый шлейф крепкого кофе, сигаретного дыма и дорогого парфюма. Те, кто хотел быть ближе к природе, устраивались прямо на траве в парках у фонтанов. Люди любовались городом, собой и друг другом. Париж, как никакой другой мегаполис, казался ей вызывающе, оглушительно свободным.

Они шли, взявшись за руки, по бульвару Сен-Жермен. На Альбине было легкое открытое платье в мелкий цветочек, которое она забросила в чемодан в самый последний момент, и изящные лодочки на невысоком каблуке-рюмочке. Ее страхи насчет «выглядеть легкомысленно» рассеялись в первые же минуты, стоило им выйти из отеля. Париж носил носил разное — в том числе и весьма откровенное, причем без малейшего стеснения. Француженки, смеясь, подставляли лица теплому майскому солнцу и чувствовали себя так, словно весь этот огромный, залитый светом мир принадлежал исключительно им.

— Костик, взгляни на то заведение! — Альбина восторженно потянула его за рукав, указывая на «Café de Flore». — Кажется, его любили Сартр и Симона де Бовуар. Как думаешь, может, зайдем?

— Непременно, милая, — улыбнулся Стрелец, легонько сжав ее пальцы. — Только позже. А сейчас давай свернем в те переулки. Мне кажется, настоящий Париж прячется именно там.

Они перешли с шумного бульвара на тихую, вымощенную старой брусчаткой улицу Жакоб. Гул машин мгновенно затих, уступив место ленивому цоканью каблуков и шороху листвы в скрытых от посторонних двориках. Это был квартал антикваров и букинистов. В витринах небольших частных галерей мирно соседствовали причудливые африканские маски и хрупкие фарфоровые фигурки, в глубине можно было различить целые библиотеки старинных книг. Да чего здесь только не было!

У дома под номером тридцать шесть внимание Стрельца привлекло необычное оживление. Перед входом в небольшую галерею толпилась искушенная парижская публика: богемного вида мужчины и дамы в эксцентричных очках и строгом мини. Волею случая ноги сами привели их в галерею Дины Вьерни. «Не может быть! — подумал Стрелец. — Неужели это та самая знаменитая выставка советского авангарда, про которую нам с сестрой рассказывала мама? Когда же она проходила?»

— Милая, подожди минуточку, — стараясь не выдать охватившее его волнение, обратился он к жене. — Пойду взгляну, что там за праздник.

На лаконичной черно-белой афише с автопортретом Ильи Кабакова было написано: «Avant-Garde Russe — Moscou 73» / «Русский авангард — Москва 73». Чуть ниже значилось имя владелицы и адрес. «В точку!» — обрадовался Стрелец.

Им крупно повезло. Это была не просто выставка, а эпохальное событие, о котором в его времени напишут в учебниках по искусствоведению. Муза скульптора Аристида Майоля, участница французского Сопротивления и страстный коллекционер Дина Вьерни совершила невозможное. Через дипломатические каналы и личные связи она сумела вывезти из СССР работы художников-нонконформистов — тех самых, кого на родине исключали из Союза художников, объявляли «тунеядцами» и принудительно лечили в психбольницах. И прямо сейчас они с Альбиной становились свидетелями этой европейской премьеры советского андеграунда.

— Кажется, мы просто не можем пройти мимо, — Стрелец увлек жену за собой. — Это уникальный шанс увидеть то, что дома нам никогда не покажут.

— Костик, а нам… нам как сотрудникам посольства можно? — она замялась, настороженно оглядываясь по сторонам. — Вдруг кто-то из конторских караулит? Серафима Павловна предупреждала, что за всеми нашими в Париже пристально присматривают.

— Ну, знаешь, если всего бояться, то жизнь пролетит мимо, и не заметишь, — весело подмигнул он ей. — Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.

— Конечно, кто бы сомневался, что ты ответишь именно так! — не стала сопротивляться жена.

— Милая, мы с тобой простые туристы. Наша работа — ходить по выставкам и вернисажам…

— … и мы не несем никакой ответственности за то, что подготовили организаторы, — продолжила она фразу за мужа и радостно рассмеялась. — Эх, была не была!

Внутри царила атмосфера рафинированного интеллектуального превосходства. Парижане переходили от холста к холсту, вполголоса обмениваясь экспрессивными репликами: «Немыслимо!», «Великолепно!», «Мощно!». Среди гостей Стрелец заметил ведущих арт-критиков из журналов L'Œil и Art Press — их лица он помнил по энциклопедиям будущего.

Хозяйка галереи Дина Вьерни — невысокая энергичная женщина с волевым лицом, проницательным взглядом и копной роскошных темных волос — стояла в центре зала, окруженная плотным кольцом репортеров. Страстно жестикулируя, она отвечала на вопросы корреспондента Le Monde и то и дело цитировала своих московских друзей — художников-нонконформистов.

Стараясь не привлекать внимания, они медленно пошли вдоль стен. Перед Альбиной открывался совсем другой, неведомый ей советский мир. Здесь не было жизнерадостных доярок, статных сталеваров и монументальных портретов вождей.

Они остановились перед картиной Оскара Рабина. На фоне мрачного полуабстрактного городского пейзажа выделялась страница из советского паспорта. Это был яростный крик, манифест отчаяния художника, которому не нашлось применения в жизни страны. «Место смерти под забором?.. В Израиле?» — читалось на страничке художественного паспорта. Картина окажется пророческой, через пять лет Рабина лишат советского гражданства и отберут у него паспорт СССР. Стрелец вспомнил о том, что семья Никиты Сергеевича Хрущева в конце концов заказала памятник вождю у гонимого и отрицаемого им при жизни Эрнста Неизвестного. Памятник, кстати, получился отличный. Но рассказать жене об этом — как, впрочем, и о многом другом — Стрелец не мог.

Альбина долго, не мигая, смотрела на холст. Ее идеальный мир, бережно выстроенный в тиши элитных московских интерьеров, дач и спецраспределителей, дал глубокую трещину.

— Почему это так мрачно, Костя? — шепотом спросила она, и в ее голосе вместо прежней настороженности послышалась глубокая растерянность. — Разве наша жизнь — это грязные бараки и селедка? Зачем показывать такое иностранцам? Ведь они подумают, что мы только так и живем…

— Милая, настоящий художник не может врать, — тихо ответил Стрелец, разглядывая фактурные мазки. — Реальность для него — это боль. Неприкрытая правда Лианозова, где он обитает. Пейзаж, который видит вокруг себя каждый день. Понимаешь? Народные и заслуженные изображают то, как это должно выглядеть в гипотетическом общественном идеале. А эти люди пишут то, что есть здесь и сейчас. И потом, я не думаю, что он писал это для иностранцев. Просто дома ему не дают выставляться. А живопись, как и литература, как любое искусство, требует зрителя…

Они прошли дальше, туда, где висела графика Ильи Кабакова. На белых листах были изображены дурацкие бытовые предметы — чайники, терки, сломанные стулья, — снабженные странными, абсурдными текстами-комментариями на русском языке, воспроизводящими коммунальные склоки: «Чья это терка?», «Николай Петрович, вы не брали мой таз?». Французы стояли перед этими работами с каталогами в руках, пытаясь постичь сложную метафизику советского коммунального быта. Впрочем, для выросшей в номенклатурной семье Альбины эти фразы были не меньшей экзотикой.

Внезапно из-за спины послышался мягкий, бархатный женский голос с характерным раскатистым «р»:

— Я слышала, вы говорите по-русски? Из посольских?

Стрелец обернулся. Перед ними стояла Дина Вьерни собственной персоной. Она держала в руке бокал с шампанским и смотрела на них, тепло улыбаясь.

— Добрый день, мадам Вьерни. Да, мы действительно москвичи, сейчас работаем в Бонне. Приехали в Париж на пару дней. Я — Константин, а это моя супруга Альбина. Выставка… потрясающая. Она, несомненно, войдет в историю, — сказав это, Стрелец ни на йоту не покривил душой.

— Значит, из Бонна… — задумчиво произнесла она и протянула советнику визитку. — В следующий раз, когда будете в Париже, непременно позвоните. Эти картины — они ведь как вирус. Если один раз впустил в голову, прежним уже не станешь. Буду рада стать вашим гидом в мире искусства.

Стрелец не на шутку задумался над тем, что же могло означать подобное приглашение, но свою визитку протянул в ответ. «Придется упомянуть об этом эпизоде в отчете Кузнецову», — отметил он и мысленно усмехнулся.

Когда они вернулись на набережную, советнику показалось, что он уже видел следовавшего за ними мужчину в клешах и облегающей трикотажной рубашке идиотского сиреневого цвета.

* * *

Стрелец стоял у окна гостиничного номера в «Hôtel de Crillon», сжимая в руке чашку остывающего кофе. Солнце, еще вчера казавшееся ласковым и праздничным, сегодня с трудом пробивалось сквозь сизую дымку, что совсем не радовало. На столе, то и дело прерываясь от статического треска, надрывался транзисторный приемник «Grundig».

— … катастрофа на Международном авиасалоне в Ле-Бурже, — глотая окончания, взволнованно выдавал французский диктор. — Советский сверхзвуковой лайнер Ту-144, выполнявший демонстрационный полет, при выходе из крутого пике разрушился в воздухе и рухнул на жилые кварталы городка Гуссенвиль. Около пятнадцати домов полностью уничтожено. На данный момент подтверждена гибель всех шести членов экипажа, включая командира корабля летчика-испытателя Михаила Козлова. Число жертв среди гражданского населения уточняется. Очевидцы заявляют, что в небе перед крушением находился французский истребитель «Мираж». Министерство обороны Франции пока отказывается от комментариев.

— Стрелец медленно закрыл глаза. Как человек из будущего, он, конечно, знал об этой трагедии. В его учебниках истории крушение «Советского Конкорда» в семьдесят третьем году было зафиксировано как точка невозврата для всей отечественной сверхзвуковой гражданской авиации. Но одно дело — сухие строчки параграфов, и совсем другое — видеть, как над Парижем поднимается столб черного дыма.

— В дверь номера настойчиво постучали. Советник, не спрашивая, распахнул ее. На пороге стоял тот самый парень в сиреневой рубашке, который так бездарно вел их по городу.

— Что-то забыли в нашем номере, молодой человек? — холодно поинтересовался Стрелец.

— Константин Иванович Басов? — не обращая внимания на колкость, хрипло произнес нежданный визитер. — Ваш коллега из Бонна, товарищ Кузнецов ждет на защищенной линии нашего торгпредства. Машина внизу.

Альбина, стоявшая у зеркала, испуганно обернулась и выронила помаду. Стрелец посмотрел на нее и мягко, но твердо кивнул, показывая, что все под контролем.

— Ну вот, милая, похоже романтический Париж закончился, и нас ждут трудовые будни, — хрипло произнес он. — В крайнем случае, я перезвоню тебе из торгпредства. Боюсь, но придется скорректировать программу.

— Господи, Костя, в кои-то веки дали неделю отпуска! — расстроенно воскликнула Альбина. — Неужели во всем Париже не нашлось другого специалиста твоего уровня⁈

— Как видишь! — развел он руками.

В торгпредстве царила настоящая паника. Никто толком не знал, что именно произошло и сколько людей погибло. От неизвестности нервозность нарастала с силой цунами. Секретари не успевали отвечать на звонки из Москвы и редакций западных газет. Наиболее пронырливые репортеры уже суетились около здания, цепляясь к каждому, кто входил и выходил из него.

В кабинете торгпреда Анциферова советника уже ждали. Коротко поздоровавшись со всеми и дождавшись, пока посторонние выйдут, он набрал Кузнецова.

— Игорь, только не говори, что катастрофа в Ле-Бурже — не единственное, что сегодня случилось, — вместо приветствия бросил он в трубку.

— Сплюнь, — хмуро ответил полковник. — Ты мне нужен как раз по поводу самолета.

— Я?..

— Ты! Тебе предстоит включиться в работу прямо сейчас.

— Не понял?

— Ну что здесь непонятного? От тебя ждут результата…

— Игорь, я политсоветник из Бонна, — рассудительно ответил Стрелец. — При всем уважении, Ле-Бурже — это территория Франции, а Ту-144 — объект Министерства авиационной промышленности. В Париже есть целое посольство, торгпредство, огромная легальная резидентура, военный атташе, в конце концов. Почему я? Абсолютно для всех я здесь чужой.

В трубке повисло долгое, напряженное молчание. В Бонне Кузнецов со скрипом отодвинул кресло и, судя по характерному щелчку, прикурил.

— Вот именно поэтому, Костя. Именно потому, что ты там — чужой, — с нажимом произнес полковник. — К сожалению, даже по линии спецсвязи я не могу сказать тебе всего.

— Ты полагаешь, это не случайность? — тихо спросил советник.

— Я ничего не думаю по этому поводу, не имею достаточной информации, чтобы делать выводы. Но в Москве сомневаются… С трудом верят в подобные совпадения. Там хотят услышать мнение со стороны. Твое мнение, — подчеркнул полковник.

— Подожди! Появились основания не доверять коллегам во Франции? — уточнил Стрелец.

— Нет. Пока нет. Но они под плотным колпаком. Как ты понимаешь, французские спецслужбы тоже не в шапку спят. Не хотелось бы, чтобы в конечном итоге из нас сделали еще и козла отпущения.

— А я, значит, просто мессия: приду и спасу советскую дипмиссию в Париже, а заодно и весь наш авиапром. Палочку только волшебную дома забыл. Отдал Татке поиграть! — Стрелец испытывал крайнюю степень раздражения.

Торгпред Анциферов, внимательно прислушивавшийся к словам Стрельца, пошел красными пятнами. Если на том конце провода заговорили о недоверии — жди беды: посыплются головы, начнутся проверки и срочные отзывы в Москву. Меньше всего в этот момент ему хотелось терять такое престижное и блатное место.

Тем временем советник продолжал телефонный разговор.

— После того как ты спас ситуацию с подаренным Генсеку «Мерседесом», вывел на чистую воду Ледниковых, — Кузнецов не обратил внимания на протест советника, — твои ставки в Москве резко выросли. А твой «свежий взгляд» стал серьезным аргументом!

— Как вы там на Лубянке это себе представляете, Игорь Прокопьевич? — спросил Стрелец. — Территория Гуссенвиля оцеплена жандармами и французскими военными. Туда не подпускают даже наших инженеров. Как я, простой турист в льняном костюме, смогу получить доступ к обломкам, свидетелям или материалам следствия? А даже если… я ведь не специалист в этой области! Какие могут быть достоверные выводы⁈

— А вот тут, Костя, твоя вчерашняя прогулка придется как нельзя кстати, — усмехнулся Кузнецов. — Кажется, ты познакомился с Диной Вьерни⁈ Да не просто познакомился, а имел весьма продолжительную беседу с хозяйкой галереи.

— Я, конечно, видел вашего красавца в сиреневой рубашке — прямо скажем, идеальный выбор для человека, который по долгу службы должен быть незаметным, — но не думал, что его отчеты так быстро долетят до тебя, — рассмеялся советник.

— Мы тоже работать умеем, когда надо, — буркнул Кузнецов.

— «Умеем» было бы, если бы я его не срисовал в первые пять минут! — заметил Стрелец. — Это была незапланированная экскурсия. Мы интересовались искусством. Советским, заметь!

— Ну, осталось ли там что-то советское — вопрос спорный, — выкрутился полковник. — Но мы не искусствоведы, на эти темы дискутировать не будем.

— Так и я не Джеймс Бонд!

— Костя, никаких претензий! Твое любопытство оказалось очень кстати, продолжал Кузнецов, не обращая внимания на недовольство друга. — Дина Вьерни — это не просто галеристка. Благодаря ее заслугам в Сопротивлении у нее колоссальные связи в высших эшелонах французской элиты. Министр внутренних дел Франции Раймон Марселлен — ее близкий друг. А это — тот самый человек, который имеет влияние на государственную комиссию по расследованию катастрофы.

— И что с того? — задал вопрос Стрелец, отлично понимая, куда клонит полковник. — Ты не забыл, что я лично отвечаю перед Леонидом Ильичом за боннскую сделку⁈

При этих словах Анциферов схватился за сердце.

— Костя!

— Ты хочешь, чтобы я использовал Дину Вьерни для выхода на министра внутренних дел? — прямо сформулировал Стрелец.

— Именно! Должны же мы извлечь хоть какую-то пользу из ее контрабанды, — рассмеялся Кузнецов.

— Прости?

— Ну, картины-то она вывозила из Союза не через Министерство культуры, а разными обходными дорожками… Было бы наивно думать, будто контора не знала, чем она занимается у нас под носом. Мы просто закрывали на это глаза.

— Знаешь, в Министерстве культуры эти полотна, по-моему, и за искусство-то не считали, — язвительно заметил Стрелец. — Ладно, Игорь, давай на чистоту: в чем состоит моя задача? Ведь явно не в расследовании причин трагедии. При всем желании у меня недостаточно компетенции. Чьи хвосты я должен прикрыть?

— Любишь ты, Костя, срезать на лету!

— Как есть. Тут уж ничего не попишешь, — ответил советник.

— Во время трагедии совсем рядом находился французский «Мираж»…

— То есть в случае чего у нас будут основания заявить о встречных претензиях публично? Правильно я понимаю?

— Как всегда, — вздохнул Кузнецов. — Если окажется, что советский лайнер рухнул из-за опасного маневрирования французского военного пилота — для Парижа это станет колоссальным ударом по репутации.

— И я должен стать той фигурой, через которую стороны обсудят компромисс? — подытожил Стрелец. — Верно?

— По-моему, отличный вариант. И главное — все по профилю. Дипломат из Бонна, умеющий ценить андеграундное искусство, друг Дины Вьерни… Ну чем не кандидат для обсуждения подобного рода комбинаций.

Стрелец молчал, взвешивая все «за» и «против». Пройдут десятилетия, но и тогда не будет доказано, что Ту-144 действительно резко уклонялся от внезапно появившегося «Миража», что привело к срыву потока и разрушению конструкции. Но сейчас куда больше шансов было на то, что хозяева авиасалона будут настаивать на технической неисправности советского борта. А международный скандал, способный перечеркнуть стремление СССР к разрядке и демонтажу железного занавеса, грозил стать пугающей реальностью. И все это за четыре недели до визита Брежнева в Париж.

— Хорошо, — твердо сказал Стрелец. — Я принимаю задачу. Но если хочешь, чтобы она увенчалась успехом, учти: я не павлин с фиолетовым хвостом. Убери, пожалуйста, от меня наружку. Не подальше, а совсем! Едва ли ее присутствие поспособствует возникновению доверия между заинтересованными лицами. Потенциального перебежчика я изображать не стану. Игры в стиле Ледниковых — это не ко мне.

— Я не могу принять подобное решение самостоятельно, — признался полковник.

— Сообщи, когда будешь знать, — ответил Стрелец. — Впрочем, я и сам увижу! А пока покажу жене то, что у нас запланировано на сегодня. Да, и успокой, пожалуйста, товарища Анциферова. Мне он будет нужен живым и работоспособным. На связи!