Весть принёс логофет дрома. Он вошёл без доклада — случай неслыханный, — и василевс, ещё не успевший осушить руки после умывания, понял всё по его лицу.

— Говори.

— Эскадра на рейде, — выдохнул логофет, и голос его дрогнул. — Шесть вымпелов.

Василевс медленно опустился на край мраморной скамьи. Шесть вымпелов. Всего шесть. Против великого города, против его стен, его флота, его гвардии. По-хорошему, он должен рассмеяться и приказать выпороть гонца за глупую шутку. Но ему было не смешно. Он давно предполагал, что они придут. А уж когда узнал о гибели эскадры Куркуаса… Четырнадцать дромонов, лучшие варяги, греческий огонь — всё пошло на дно, не успев даже приблизиться к этим проклятым кораблям. И вот — они здесь.

И в голову, словно по чьему-то злому умыслу, тут же вполз голос — вкрадчивый, трусливый, тот, который он ненавидел больше всего.

«Они пришли. Что теперь? Флота нет. Стены — не преграда, ты сам знаешь. Цепь — посмешище. Что ты будешь делать, повелитель мира?»

— Замолчи, — прошептал он едва слышно.

Но голос не замолчал. Он всегда оживал в такие минуты — когда страх брал верх над гневом, когда реальность оказывалась сильнее веры в божественность своего происхождения.

«Пошли к ним послов. Выясни, чего они хотят. Может, им нужно золото? Или земли? Или просто признание? Отдай им это. Откупишься. Сейчас не время для гордости».

И тут же, перебивая, вскипел другой — тот что привык повелевать, что сжигал болгарские крепости и ослеплял тысячи пленных. Грозный, бесстрашный, истинный василевс.

— Откупиться⁈ Перед кем? Перед варварами? Перед горсткой выскочек, которые посмели явиться к моим стенам? Собрать флот! Поднять гвардию! Я сам поведу их в бой! Я — помазанник Божий, я не склоняюсь ни перед кем!

«Твой флот на дне. Твоя гвардия — горстка уцелевших. Ты видел донесения. Ты знаешь, на что способно их оружие. Один залп — и от твоего дворца останутся руины. Ты хочешь этого?»

— Я не унижаюсь перед варварами!

«А ты предпочитаешь умереть? Позволить им сжечь Константинополь? И что потом? Кому достанется империя? Твоему племяннику? Зое? Или этим дикарям?»

Голоса спорили, рвали сознание на части. Логофет, так и замерший у двери, смотрел на своего повелителя с тревогой — он не в первый раз видел, как тот разговаривает сам с собой, но чтобы так эмоционально — такое было впервые.

Наконец василевс повернулся к слуге.

— Отправить к ним послов. Пусть встретят их, узнают, чего они хотят, зачем пришли. Любой ценой выясните, что им нужно. Если хотят золота — предложите золото. Если хотят земель — предложите земли.

— А если… — логофет хотел что-то сказать, но василевс перебил его.

— И пусть готовят дворец на случай, если переговоры зайдут в тупик и мне всё же придётся их принять. Но сначала — послы. Действуй.

Логофет поклонился и исчез. Василевс остался один. Он снова повернулся к окну и долго стоял, глядя на море. Всего каких-то шесть вымпелов, ничтожное число. А он, повелитель половины мира, не мог ничего сделать.

Девятиэтажники же не знали ничего о терзаниях помазанного монарха. Им было невдомёк, что за высокими стенами, человек, называющий себя наместником Бога, и страдающий раздвоением личности, мечется между страхом и гордостью, разрываясь на части. Они видели только то, что видели: огромный город, куча кораблей, и башни утыканные катапультами.

И от этого, конечно, было не по себе. Не то чтобы страх, но и не то чтобы совсем без него. Всё-таки переть напролом против такой силищи — не каждый день случается. Но, понятно, виду никто не показывал, скорее наоборот, все были воодушевлены и мотивированы. Сергей с Бородиным выглядели спокойными, остальные же, глядя на хладнокровного морского дьявола — так называли за глаза Бородина, и насвистывающего какую-то песенку воеводу — Сергей свистел «в траве сидел кузнечик», вообще не переживали. Если начальство излучает такую уверенность, то им-то чего париться?

Сергей перехватил взгляд Коляна. Тот, стоя у фок-мачты с самокруткой в зубах, подмигнул ему и показал большой палец. Мол, всё путём. Сергей кивнул в ответ и снова уставился на город. Где-то там, в лабиринте его улиц, сейчас суетились послы, торопясь загрузиться на галеры, чтобы отправиться навстречу заходившей в бухту эскадре.

Шли не спеша, держась на приличном расстоянии от берега. «Варяг» первым, за ним, чуть отстав, «Зоркий» и «Справедливый». Строй замыкали драккары. Шлюп-разведчик остался позади, чтобы сбежать и передать весть, на тот случай если задуманное пойдет не по плану.

Первым галеру заметил Сергей. Она вышла из-за мыса, развернулась и направилась прямо к флагману. На носу, над мачтой, развевался белый флаг. Он поднёс бинокль к глазам.

На носу галеры стояли двое. Оба в белых туниках с пурпурными полосами. Один — грузный, седобородый, с массивной золотой цепью на груди. Второй — помоложе, сухощавый, с нервным, дёрганым лицом и бегающими глазами. Оба явно нервничали. Толстяк то и дело вытирал лоб платком, хотя солнце ещё не начало припекать. Худой безостановочно теребил край своей туники.

Галера легла в дрейф, не доходя метров двухсот до «Буревестника». С неё спустили лодку, загрузив на нее четверых гребцов, и этих в белом. Судя по всему — послов.

Расстояние небольшое, лодка шла споро, и вскоре послы полезли на борт. Толстяк пыхтел, хватаясь за поручни, худой помогал ему. Оказавшись на палубе, они замерли, оглядываясь. Обстановка им была непривычна.

Сергей шагнул вперёд, и пристально уставился на гостей.

Те приблизились еще на шаг. Остановились. Представились на славянском.

Сергей, обрадовавшись что переводить не придется, кивнул в ответ, и не тратя время на этикет, сразу взял быка за рога

— Когда солнце встанет в зенит, похищенные вами люди каменной крепости должны быть доставлены на этот корабль. Если нет, передайте вашему василевсу, пусть пеняет на себя.

Толстяк открыл рот. Худой издал какой-то сдавленный звук. Никто и никогда не смел угрожать помазаннику Божьему, пусть и через его представителей. Это было немыслимо. Но человек, стоявший перед ними, явно не шутил.

— Мы… мы передадим твои слова, — выдавил наконец толстяк. Голос его дрожал. — Но мы должны…

— Ничего вы не должны, — оборвал его Сергей. — Время пошло. Идите.

Послы попятились, наткнулись на «волков», развернулись и почти бегом бросились к трапу, откуда резво попрыгали в лодку.

Бородин, внимательно прислушивавшийся к разговору, дождался, пока посудина с переговорщиками отойдёт на достаточное расстояние, и негромко спросил:

— Не слишком?

Сергей мотнул головой.

— Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, но про себя отметил: да, это была импровизация. Тему ультиматума обсуждали не раз, и на совещаниях сходились к более мягкому варианту — мол, запросить переговоры, выяснить, что известно василевсу, попробовать договориться. Но сейчас, глядя на сытые, холёные лица послов, на их бегающие глаза и дрожащие пальцы, Сергей вдруг понял: с этими мягко нельзя. Они привыкли к обтекаемым фразам, к долгим дипломатическим танцам, к тому, что любое требование можно обернуть в красивую обертку и отложить на месяц. Если бы он сейчас заговорил иначе — они бы заулыбались, закивали, пообещали «рассмотреть в ближайшее время» и уплыли бы обратно с чувством выполненного долга. А потом началось бы: «завтра», «после праздников», «василевс болен», «нужно посоветоваться с синклитом».

Нет уж.

К тому же, если честно, девятиэтажникам вообще не нужен немедленный ответ. Им нужен повод. Если послы вдруг согласятся, начнут юлить, обещать, откладывать — как тогда демонстрировать мощь? Как показать, что игры кончились? Нет, Сергей сознательно загнал их в угол. Либо они приводят пленников — и тогда всё, вопрос закрыт. Либо не приводят — и тогда заговорит «единорог».

В общем, послы уплыли. Лодка уже подходила к галере, и вскоре та, развернувшись, взяла курс к городу. На палубе «Варяга» было тихо. Матросы, канониры, «волки» — все невольно поглядывали на солнце.

— Они же тупо не успеют, сам посуди, — рассуждал Колян, оттягивая кольчугу на груди, чтобы впустить немного воздуха. Железо на солнце нагрелось так, что даже через поддоспешник жгло плечи. — Когда полдень? Через полтора часа. Им плыть минут пятнадцать, потом ещё столько же ко дворцу топать. С шефом ихним объясняться — это тоже не быстро, пусть даже по-минимуму, полчаса. Это уже получается больше часа. Плюс пленников привести, то-сё… А ведь ещё и обратный путь? Как они успеют?

Сергей пожал плечами.

— Никак.

Колян посмотрел на него вопросительно. Сергей выдержал паузу, глядя, как галера с послами втягивается в тень огромных стен.

— Ты рассуждаешь со своей колокольни, — сказал он наконец. — А они рассуждают со своей. Им, чтобы дошло, стимул нужен.

Он усмехнулся краем рта.

— Словечко это, кстати, они и придумали. «Стимул» — палка такая, типа дубинки. Скот они ей погоняли, чтобы шёл куда надо. Вот и мы им… стимул этот-то и дадим. Чтобы быстрее думали.

Колян хмыкнул, переваривая услышанное. Потом снова уставился на солнце. Где-то внизу, у орудий, Дронов что-то втолковывал канонирам. «Единорог» стоял наготове, и его длинный ствол, чуть задранный к небу, казался указующим перстом.

* * *

Солнце поднялось уже высоко, когда логофет дрома, бледный как полотно, распахнул двери тронного зала. Двое послов — тех что меньше часа назад стояли на палубе «Варяга», — рухнули на колени перед возвышением, не смея поднять головы. Толстяк тяжело дышал, пот катился по его щекам, смешиваясь с пылью. Худой дрожал так, что зубы выбивали мелкую дробь.

Василевс сидел на троне. Золотые львы у подножия молчали, механические птицы не пели. Он смотрел на послов сверху вниз, и лицо его было неподвижным, как маска.

— Говорите.

Толстяк сбивчиво, путаясь в словах, передал разговор. Ультиматум. «Василевс пожалеет». Он повторял эти слова, словно сам не верил, что произносит их вслух перед помазанником Божьим. Когда он закончил, то едва не упал в обморок.

Василевс не двигался, погрузившись во внутренний диалог.

«Они смеют, — прошипел в голове грозный голос. — Смеют угрожать мне? В моём городе? У моих стен? Я сам…»

«Что — сам? — перебил второй, вкрадчивый. — Соберёшь гвардию? Флот? Прикажешь атаковать наглецов?»

«Да! Я прикажу! Я выведу всё, что есть!»

«И что? Против их оружия и флот, и гвардия бессильны. Ты же видел донесения. Твои варяги, твои нотарии — все полягут, даже не добравшись до их бортов».

«Нет такого оружия, которому покорился бы василевс! Я — помазанник Божий! Я не склоняюсь ни перед кем!»

«Тогда лучше продолжить с ними диалог. Пригласи их во дворец. Пообещай вернуть их людей. Потяни время. Это разумнее, чем бросаться в бой без шансов».

«Как? Если я понятия не имею, где эти люди? Как я верну то, чего нет?»

«В любом случае надо что-то делать, они явно не шутят».

Голоса спорили, но внешне василевс оставался неподвижен. Только жилка на виске пульсировала. Он перевёл взгляд на послов, всё ещё стоявших на коленях.

— Они сказали что-нибудь ещё?

Толстяк мотнул головой.

— Только это. И… и всё.

Василевс поднялся, плюнув на ритуал с троном. Он понимал, что это тупик. Пленников у него не было, поэтому он не мог ни выполнить требование, ни признаться в этом. Оставалось только надеяться, что эти варвары блефуют.

Но варвары не блефовали.

Когда солнце перевалило зенит, Дронов наклонился к прицелу «единорога».

— Огонь! — гаркнул он и поднёс фитиль к запалу.

Орудие рявкнуло. Ствол дёрнулся назад, выплюнув облако белого дыма. Бомба описала дугу и рухнула прямо в гущу портовых пакгаузов — длинных деревянных строений, где хранились зерно, оливковое масло, вино, тюки парусины и пеньки. Сухие доски вспыхнули мгновенно, как спички. Пламя взметнулось выше мачт, черным столбом поднялся дым, и закручиваясь в гриб, потянулся в сторону города.

— Заряжай! — рявкнул Дронов, и расчёт «единорога» пришёл в движение. Сергей наблюдал за ними краем глаза, пока дым от первого выстрела ещё стелился над палубой.

Один канонир уже откидывал замок — массивный клин с рычагом, скользнувший в пазах. Казённая часть открылась, обнажив закопчённую камору. Второй, не дожидаясь команды, сунул в ствол влажный банник, коротким движением сбивая нагар. Третий уже подтаскивал снаряд — тяжёлую чугунную бомбу, уложенную в деревянный поддон. Бомба ушла в ствол, за ней — пороховой картуз в холщовом мешочке. Замок закрыли, зафиксировали защёлкой. Четвёртый канонир проткнул картуз через запальное отверстие острым шилом, вставил запал — медную трубку с порохом. Всё. Можно стрелять.

— Готово! — доложил старший расчёта.

Дронов кивнул, но фитиль пока не подносил. Он чуть довернул орудие, ловя в прицел новую цель — длинный каменный акведук, что тянулся вдоль города.

Бомба ударила точно в центральный пролёт. Каменная кладка вздрогнула, и арка, простоявшая шесть веков, рухнула, подняв тучу пыли и щебня. Вода хлынула в пролом, заливая улицы, сметая всё на своём пути. Крики усилились.

Снова перезарядка. Сергей обвёл взглядом палубу. Люди стояли замерев и смотрели на дымящийся порт. Они до последнего не верили, что всё пойдёт по такому сценарию.

Володя застыл у фок-мачты. Его лицо, ещё по-мальчишески угловатое, сейчас казалось старше на несколько лет. Он смотрел на город, и в его глазах читалось потрясение.

«Единорог» рявкнул снова.

В этот раз бомба упала чуть левее, в груду леса и смоляных бочек. Огонь перекинулся на соседние склады, и в небо полетели горящие обрывки парусины. Еще один выстрел довершил дело: дальний причал превратился в сплошную стену бушующего пламени.

Но Дронов не собирался останавливаться. Очередной «подарок» он направил туда, где за рынком высились казармы. Бомба пробила черепичную крышу, и взрыв вынес окна. Казарма сложилась внутрь, погребая под обломками своих постояльцев.

Потом настала очередь каменных ворот которые вели от порта к императорской пристани. Ядро разворотило створки, сорвало с петель кованые решётки. Теперь путь к сердцу города был открыт.

— Ну и дворец, чтобы уж совсем наверняка, — произнёс Сергей, вскидывая бинокль.

Первый снаряд ударил в крыло выходящее к морю. Мраморные колонны разлетелись будто стеклянные. Часть фасада обрушилась, открывая внутренние покои — роскошные залы с мозаиками и фресками, которые теперь заволокло дымом и пылью. На площади перед дворцом заметались люди — гвардейцы, слуги, чиновники.

Второй ударил почти туда же. Взрыв разворотил крышу, и купол одного из залов — кажется, того где Сергей когда-то стоял перед троном, — осел и рухнул внутрь, подняв тучу пыли. Золотые львы, механические птицы — всё это теперь было погребено под грудой камня и мрамора.

Третий снаряд лёг чуть правее, в боковое крыло. Взрыв выбил окна, и в проёмах показался огонь — видимо, загорелись ковры и деревянные перекрытия. Чёрный дым пополз по коридорам, и через минуту весь дворец, ещё недавно символ незыблемости империи, был охвачен пожаром.

Василевс в это время находился в Хрисотриклине, обсуждал ситуацию с советниками, и когда первые удары сотрясли город, замолчал на полуслове. Паракимомен, евнух-камергер, побелел как полотно и, забыв о церемониале, бросился к окну.

— Они стреляют по городу, — прошептал он. — Государь, они стреляют по нам.

Василевс встал, отдал первый приказ: поднять гвардию, закрыть ворота, выставить на стены всех, кто способен держать оружие. Второй приказ был ещё короче: привести коня. И третий, брошенный уже на ходу, — вывести флот. Все военные корабли, что оставались в Золотом Роге, должны были выйти в море и атаковать.

Разумеется сам он бежать не собирался, не по чину. Василевсы ромеев не бегают от варваров. Но и сидеть в каменном мешке, который в любую минуту мог обрушиться на голову, было глупо. Конь был подан, и император, в сопровождении телохранителей, покинул дворец через подземный ход, ведущий к Ипподрому.

А в гавани уже скрипели вороты. Цепь, перегораживавшая вход в Золотой Рог, с лязгом ушла под воду, и несколько десятков судов — галеры, дромоны, памфилы, всё, что смогли наскрести, — устремились в море. Семьдесят кораблей против шести — такого перевеса Империя не собирала со дня основания. И этот кулак, блестя таранами и греческим огнём, покатился на эскадру Новороссийска.

* * *

Сергей, занятый разглядыванием последствий бомбардировки, в это время стоял на носу, рядом с ещё дымящимся «единорогом», и когда заметил движение у входа в Золотой Рог, сразу понял что вот оно, началось.

Сначала — пара галер, низких и быстрых, выскользнули из-за мыса, словно пробуя воду. За ними — ещё три. Потом сразу пять. А потом их повалило столько, что он сбился со счёта.

Он поднёс бинокль к глазам. Галеры, дромоны, памфилы — шли на них широким фронтом. Семьдесят вымпелов, не меньше. Он знал этот блеск — сифоны греческого огня на носах, тараны, обитые медью, варяжские щиты вдоль бортов. Красиво, ничего не скажешь.

Страха не было. Азарт — да, был. Глядя на скользящие по волнам корабли, он на мгновение почувствовал себя охотником. Даже губы растянулись в невольной усмешке. Колян, припав к фальшборту, тихо присвистнул:

— Ни хрена себе армада…

— Ага, — отозвался Сергей. — Впечатляет.

Бородин не разделял их веселья — он был сосредоточен. Короткая команда, флажки на мачте — и эскадра пришла в движение. Галеасы расходились, разворачиваясь бортами к приближающемуся противнику. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Стремительный» — по флангам. Драккары держались позади, выжидая. Экипажи работали без суеты, споро, как на учениях. Гребцы доворачивали корабли ровно на тот угол, что требовался для залпа. Канониры уже стояли у орудий, и фитили тлели в их руках, разбрасывая искры.

— Ждём, — негромко произнёс Бородин. — Пусть ближе подойдут.

Сергей опустил бинокль и встал рядом с ним. Ветер донёс запах гари из горящего порта, смешанный с солёным морским воздухом. Он смотрел, как римский флот, топорщась вёслами, катится на них, словно живая стена, и думал, что через несколько минут всё решится. Либо они станут легендой. Либо — кормом для рыб. Третьего, как всегда, не дано.