Утро седьмого дня похода началось с недоброго. Сергей проснулся от озноба, его колотило так, что зуб на зуб не попадал, хотя укрыт он был плащом, а за бортом стояло южное лето. Он сунул руку в рюкзак стоящий под кроватью, нашарил градусник — Анна позаботилась. Зажал под мышкой, полежал, хмуро таращась в низкий потолок. Потом вытащил, поднёс к глазам — ровно тридцать девять.

Из таблеток у него был только активированный уголь, но зато имелся целый арсенал пузырьков, заботливо подписанных Анной: «жаропонижающее», «от головы», «от живота», «от кашля». Он выбрал первое, плеснул в кружку, и залпом выпил. Горько. Поморщился, запил водой из фляжки.

Обулся, накинул плащ. Поднялся на палубу, и щурясь от уже хорошенько поднявшегося над горизонтом солнца, двинулся к носу.

Там, на привычном месте, стояли Колян с Бородиным. Оба курили. Бородин прижимал к глазам бинокль и смотрел куда-то вперёд. Колян, щурясь, тоже вглядывался в горизонт, но без оптики.

Сергей подошёл, поздоровался.

— Что там такого интересного?

Бородин опустил бинокль, передал Сергею.

— Паруса.

Тот взял у него бинокль, поднёс к глазам. На самом краю видимости, там, где море смыкалось с небом, белели крошечные пятнышки. Одно, второе, третье… Шли встречным курсом. До них было ещё далеко — может, миль десять, — но даже так было понятно что это не рыбацкие лодки, а крупные корабли.

Но не страшно. Они шли наказывать василевса в его логове, так чего им бояться? Но как бы там ни было, Бородин объявил боевую тревогу. На мачту поползли сигнальные флаги, и через минуту их повторили на «Зорком» и «Справедливом». Только что дрыхнувший по углам экипаж высыпал на палубу, занимая позиции. Сергей же продолжал наблюдать, опершись о фальшборт и жалея, что рядом нет никакого стульчика.

Вскоре к трём парусам прибавились ещё два, потом ещё четыре, и спустя несколько минут — ещё пять. Итого — четырнадцать кораблей вероятного противника. Они их тоже заметили, и глядя, как незнакомцы расходятся в боевой порядок, Сергей понял: точно враги. Хотя по сути, тут все враги, если не торговцы. Да и они, под вопросом, ибо почти никогда не гнушались нападать на более мелких, чтобы завладеть добычей.

На палубу вышел заспанный Дронов. Узнав о приближении неизвестного флота, он довольно улыбнулся, и почти побежал к своей новой игрушке — «единорогу». На ходу он выкрикивал отрывистые команды, и его помощники, такие же заспанные, бросились к орудию. Суть его выкриков сводилась к одному: проверка в боевых условиях. Там, дома, из «единорога», конечно, постреляли. Но разве можно сравнить стрельбу «по тарелочкам» с настоящей охотой?

Но те кого Дронов считал дичью, с ним бы не согласились.

Командир эскадры противника по имени Иоанн Куркуас стоял на носу флагманского дромона, широко расставив ноги, и смотрел на приближающиеся паруса.

Всего шесть вымпелов против его четырнадцати.

Пустяк. — усмехнулся он в седую бороду. Вахтенные, определив по флагам на мачтах, уже доложили: это «северные варвары». Те, что жгли римский флот, брали Херсонес, позорили империю. Он слышал эти басни. «Гремящие палки», «огонь с небес», «стены из застывшего света». Чушь. Колдовство — удел слабых. Он видел греческий огонь, видел, как горят целые эскадры, видел тараны, пробивающие борта, как яичную скорлупу. Он знал: побеждает не магия. Побеждает дисциплина. Выучка. Воля. И сегодня он докажет это.

Варяги на вёслах запели — хотя вообще редко пели перед боем. Обычно только мерный скрип уключин и глухое «раз-два, раз-два», задаваемое старшим гребцом. А сейчас вон чего, песня. Он обернулся, окинул взглядом палубу. Варяжская гвардия — лучшие из лучших, те, кто дал клятву лично василевсу. Шлемы с наносниками, длинные кольчуги, секиры на плечах. Но главное их достоинство — не сдаются, и не бегут. Вообще никогда.

— Они даже не дергаются… — негромко произнёс стоящий рядом протокентарх, молодой ещё офицер с лицом, не тронутым бритвой. — Словно не считают нас угрозой… Но их же всего шестеро… Что они могут нам сделать?

Куркуас не ответил. Он видел то же что и протокентарх, и думал так же как он. Что они могут сделать? Если логически — ничего. Вот только как бы он не храбрился, под слоем выучки и фанатичной преданности империи, во всю шевелился червячок сомнения. Слишком много кораблей уже не вернулось. Слишком много стратигов, опытных и умелых, сложили головы у этой проклятой крепости. Лучшие из норманнов, тяжеловооружённые рыцари, что разгоняли в Апулии целые армии сарацин, полегли под их огнём, как трава под косой. А степняков, которых он сам считал хоть и дикой, но очень грозной силой, вообще превратили в фарш.

Он отогнал эти мысли.

Чушь. Слухи.

Дисциплина. Вера. Воля. Три столпа, на которых стоит империя. Он выпрямился, потер нос, поднял руку. Букцины взревели, передавая сигнал. Четырнадцать дромонов, ритмично толкаясь вёслами, заканчивали перестроение в боевой порядок. На носах передних кораблей расчёты уже разводили огонь под медными котлами сифона. Греческий огонь — вот что решит исход. Подойти вплотную, дать залп — и никакие колдовские палки не спасут.

Он снова посмотрел на паруса. Шесть вымпелов. Маленькая, дерзкая эскадра. Они шли ровно, не меняя курса, словно не замечая его флота. Самоубийцы.

— Христиане? — спросил вдруг протокентарх.

Куркуас пожал плечами.

— Не знаю. Мне без разницы.

Он уже не верил, что это просто варвары. Но и колдунами их не считал. Что-то среднее. Что-то новое. И это новое нужно было уничтожить, пока оно не выросло и не пожрало весь мир.

— Курс — прямо на них, — произнёс он, не оборачиваясь. — Таранный удар. Огонь — по моей команде. И молитесь. Потому что сегодня — великий день. Либо мы сотрём это пятно позора, либо…

Он не закончил. Варяги на вёслах налегли сильнее. Дромон, вздрогнув, ускорился. Впереди, всего в нескольких милях, шесть кораблей пришельцев приближались к своей гибели.

Но пришельцы о гибели не думали. Дронов весело напевал, и слова его разносились по палубе:

— Не кочегары мы, не плотники… но сожалений бо́льших нет, как нет!

Пушкари подпевали кто во что горазд — кто мычал, кто хрипло вторил, кто просто отбивал ритм ладонью по казённой части орудия.

Сергей же спустился в каюту. Достал из рюкзака пузырёк, отхлебнул, поморщился, сунул пузырёк в карман и поднялся обратно. На палубе уже всё пришло в движение. Бородин выкрикивал команды, флажки на мачте отплясывали, передавая приказы на остальные корабли.

За пару миль до противника эскадра начала манёвр. Галеасы, шедшие до того кильватерной колонной, перестроились в линию фронта. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Справедливый» — на полкорпуса позади, прикрывая фланги. Шлюп-разведчик ушёл вперёд и в сторону, выполняя роль глаз и наживки одновременно. Два драккара держались позади, готовые поддержать огнем или отсечь прорвавшихся.

Ромеи шли широким полумесяцем, явно намереваясь охватить эскадру и задавить числом. Их флагман — самый крупный дромон с позолоченным носом и императорским вымпелом — выдвинулся вперёд. Пара соседних жались к нему, как птенцы к наседке.

Бородин поднял руку, и на «Варяге», а затем и на остальных кораблях, ударил барабан, ибо это стало уже обычаем — в бой под ритмичную музыку.

Галеасы сбросили паруса, оставив только марселя, и пошли на вёслах. Медленно, экономя силы гребцов, но дистанция всё равно стремительно сокращалась.

Бородин опустил бинокль и негромко, словно речь шла о погоде, произнёс:

— У флагмана на носу греческий огонь. Видишь?

Сергей видел. Медный котёл, от которого поднимался лёгкий дымок, и длинную трубу сифона, нацеленную прямо по курсу. Он сталкивался с этим оружием и раньше, но опасность эту всегда уничтожали задолго до того, как носитель успевал приблизиться. Сегодня всё иначе. Встречный бой, узкие силуэты, быстрое сближение. Если флагман успеет подойти на дистанцию выстрела, «Варяг» превратится в плавучую свечу. Поэтому первый выстрел решал всё.

Сергей знал, как сложно стрелять на встречных курсах. Даже с их технологиями попасть в такую цель почти лотерея. Но Дронов не торопился. Он чуть довернул станок, подкрутил маховик наводки, замер. Прошла секунда, другая, третья. Пушкари замерли, глядя на него. Барабан на корме продолжал бить, четко отсчитывая секунды.

«Единорог» рявкнул. Ствол дёрнулся назад, сноп пламени и дыма вырвался из дула. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, увидел, как бомба — стосемидесятимиллиметровый чугунный шар начинённый порохом, — описала высокую дугу. Она летела долго, целую вечность, и в это время никто на палубе не дышал.

Огненный шар, взметнувшийся над флагманом, на несколько секунд ослепил всех, кто смотрел туда. А когда дым и пламя чуть расступились, взору открылась картина полного разгрома. Нос дромона был разворочен до самой ватерлинии, обломки вёсел и человеческие тела плавали в воде, а то, что осталось от корпуса, быстро оседало, зачерпывая воду рваными краями пробоины. Иоанн Куркуас и его лучшие варяги не успели нанести ни одного удара.

Гибель флагмана посеяла хаос в ромейском строю. Полумесяц, который должен был охватить эскадру Новороссийска, дрогнул. Часть дромонов, шедших за флагманом, застопорила ход, уклоняясь от горящих обломков и пытаясь спасти тонущих. Другие, напротив, в ярости рванулись вперёд. Их капитаны понимали, что единственный шанс теперь — немедленно сблизиться и навязать абордажный бой, пока страшное орудие не перезарядилось. Четыре дромона устремились к центру вражеского строя, целясь прямо в «Варяг».

Бородин, перекрикивая грохот, отдал приказ, и флажки на мачте передали его волю остальным кораблям. «Зоркий» и «Справедливый», слаженно довернув, открыли беглый огонь из бортовых девятифунтовок. Ядра с воем проносились над водой, вздымая фонтаны брызг. Одно из них с глухим треском пробило борт ближайшего дромона, другое сбило мачту, и парус, словно подкошенный, рухнул на палубу, погребая под собой лучников.

На «Варяге» тем временем кипела работа. Расчёт «единорога», воодушевлённый успехом, готовил орудие ко второму выстрелу. Зарядный цилиндр был извлечён, на его место встал новый, с картечью. Дронов, наводя орудие, искал взглядом самого опасного противника. Им оказался дромон, на носу которого уже раздували меха сифонаторы, готовясь дать залп греческим огнём. До него оставалось не больше двухсот метров.

— Пли! — рявкнул Дронов, и «единорог» изрыгнул сноп картечи. Рубленый свинец хлестнул по палубе дромона, сметая сифонаторов, лучников и всех, кто там находился. Медный котёл, пробитый в нескольких местах, выпустил струю горящей жидкости, которая растеклась по палубе, превращая корабль в погребальный костёр. Второй дромон, попытавшийся обойти «Варяг» с кормы, напоролся на дружный залп ретирадных пушек, а затем и на картечницы «Справедливого». Его атака захлебнулась, не добравшись до цели.

И всё же один из атакующих кораблей сумел приблизиться. Потеряв большую часть гребцов и лишившись паруса, он по инерции врезался носом в борт «Варяга». Удар сбил с ног половину экипажа, но опытные корабелы Новороссийска учли такую возможность: борт в этом месте был усилен дополнительным поясом из дубовых брусьев. Прежде чем ромеи успели перекинуть абордажные мостки, на них обрушились фальконеты с верхней палубы, а затем — и «волки» Бабки. Полусотня отборных бойцов в пластинчатых доспехах и с лёгкими щитами за считанные минуты зачистила палубу, не оставив в живых никого, кто оказал бы сопротивление.

Поняв, что битва проиграна, оставшиеся ромейские корабли начали разворачиваться, пытаясь спастись бегством. Но уйти удалось не всем. Лёгкий шлюп-разведчик, словно борзая, бросился в погоню, а два драккара, обогнув строй, отрезали путь отступления ещё двум дромонам. Несколько точных залпов шестифунтовками — и те, спустив вёсла, запросили пощады.

В итоге, меньше чем через час после точного выстрела «единорога» всё было кончено. Четырнадцать ромейских дромонов перестали существовать как боевая сила. Шесть из них пылали, четыре утонули, ещё два оказались захвачены. Лишь паре самых быстроходных удалось уйти, пользуясь тем что у девятиэтажников на всех не хватало «рук».

Сергей, так и простоявший весь бой на носу, опустил бинокль. Озноб прошёл — адреналин сделал своё дело. Рядом стоял Колян, молча глядя на догорающие корабли. Он не шутил и не улыбался. Эта победа далась тяжело, и пусть их технологии в очередной раз доказали своё превосходство, каждый из них понимал: настоящая битва ждёт впереди, у стен великого города. А василевс, получив известие о гибели своей лучшей эскадры, сделает всё, чтобы превратить их триумф в ловушку.

* * *

Потом наступил штиль.

Ветер умер не сразу — он угасал постепенно, словно кто-то прикрывал небесную заслонку. Сперва обвисли кливера на бушприте, и матросы, чертыхаясь, полезли на реи, подбирая парусину, пока она не начала хлопать впустую. Через час море стало зеркальным — ни ряби, ни зыби, только маслянистая гладь до самого горизонта, отражавшая низкое серое небо. Жара повисла в воздухе густым киселём. Смола на палубе размягчилась, и каждый шаг оставлял чёрный след. Гребцы, кряхтя и поминая штиль недобрым словом, расселись по банкам. Весла, коротко всплеснув, вошли в воду, и эскадра, сбросив паруса, превратилась в галерную. Вёсла поднимались и опускались с мерностью маятника, ритм которому задавали неугомонные барабаны.

В итоге, вместо пары дней, до константинопольской бухты добирались четыре.

На третий день Сергей перестал смотреть на часы. Толку от них было чуть — они только раздражали, отсчитывая секунды, которые складывались в пустоту. Он сидел на носу, свесив ноги с бушприта, и следил за дельфинами. Те играли у форштевня, выпрыгивали, блестя мокрыми спинами, и исчезали так же внезапно, как появлялись. Гребцы менялись каждые два часа, но усталость накапливалась не только в мышцах, а еще и в головах. Все притихли. Даже Колян, обычно находивший повод для болтовни, молчал, лениво бросая крошки чайкам.

И когда наконец на горизонте проступили золотые купола, Сергей выдохнул. Ожидание, растянувшееся на эти бесконечные часы и дни, подошло к концу.

И всё бы хорошо, предвкушением горели все, но Солнце начало клониться к закату, а лезть на укрепления ночью, занятие такое себе. Поэтому эскадра, несмотря на близость цели, развернулась, и отошла на пару миль встав в дрейф.

* * *

Командира патрульной галеры звали Никифор. Он был немолод, лысоват, и последние пятнадцать лет только и делал, что гонял вдоль берега контрабандистов, чувствуя себя скорее смотрителем, чем воином. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: та же лёгкая зыбь, тот же скрип уключин, та же мерная, до печенок надоевшая рутина. Он стоял на носу, прихлёбывая из глиняной кружки разбавленное вино, и лениво оглядывал горизонт.

Сперва он подумал, что это мираж. Море заволокло дымкой, и шесть тёмных точек на её границе казались порождением марева. Он проморгался, отставил кружку, приложил ладонь к глазам. Точки выросли и обрели форму — шесть кораблей, уверенно идущих ровненьким строем. Никифор знал все типы судов, что ходили через проливы, но эти не походили ни на один из них.

А что если?..

Он вспомнил всё разом: пьяные речи моряков в таверне о «гремящем огне», о кораблях, что плюются железом и молниями. Вспомнил, как совсем недавно в порту шептались о разгроме норманов. Вспомнил о Херсонесе.

Секунду он стоял, парализованный ужасом. Потом развернулся и, перепрыгивая через скамьи, понёсся к корме.

— К порту! — заорал он, срывая голос. — Греби, сволочь! Греби!

Рабы на вёслах — полсотни измождённых, выбритых наголо фракийцев и болгар — подняли головы. Они не понимали, чего от них хотят. Они привыкли к мерному темпу, к окрикам, но не к таким — визгливым, полным паники. Надсмотрщик, толстый сицилиец, удивлённо поднял брови, но Никифор уже вырвал у него из рук плеть и, оттолкнув плечом, бросился вниз, в духоту гребного яруса.

— Шевелитесь, ублюдки! — закричал он и со всего размаху опустил плеть на ближайшую спину. — Шевелитесь, или мы все сдохнем!

Плеть засвистела, оставляя красные полосы на грязной коже. Рабы, взвыв, налегли на вёсла. Галера вздрогнула, ускорилась. Никифор, хрипя и обливаясь потом, шёл по проходу, стегая налево и направо, уже не разбирая, кто перед ним — здоровый или больной, виноватый или нет. Он видел перед собой только эти шесть точек на горизонте, и чем ближе они подходили, тем громче он орал и тем яростнее бил.

— Наддай! Наддай, падаль!

Вскоре, галера, со скоростью с какой не ходила в свои лучшие времена, влетела в гавань, едва не протаранив рыбацкий баркас.