После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь — самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой — печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.

Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие — скатерти, кувшины, перепелов, — и сказал негромко, обращаясь к князьям.

— Пировать будем потом. Сначала — дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины — со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово-чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом — так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

— Люди Херсонеса, — произнёс он. — Ваш город склонил голову не перед врагом. Он склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, — и в этом нет бесчестья. Я, Владимир, князь киевский, пришёл сюда не разрушать, а строить. Не грабить, а защищать. Отныне вы — не пленники, а подданные. Не рабы, а люди.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

— Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли — всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Стены, что ветшали годами, мы укрепим. Гавань, что мелела, расчистим. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец — будь он грек, славянин или хазарин, — будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

— Те же, кто захочет служить, — в моей дружине или в войске каменной крепости, — получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом — вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где-то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

— Время страха кончилось, — сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. — Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко. — Теперь можно и пировать.

* * *

Пир был обычным — насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал: травануть гостей, тем паче таких, в эти времена — как высморкаться. Никто не хотел рисковать.

Охрану выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен, среди плюща и древних мозаик, стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил. Кубок поднимал на автомате, когда требовал тост, губы мочил в вине, но мыслями был далеко. Да и ел вполсилы — кусок не лез в горло.

Он думал о том, что дальше.

Корсунь — это только начало. Мощный, красивый жест, но не более того. Настоящая война ещё впереди, и теперь, когда союзники собрались вместе, нужно было решать: куда ударить в первую очередь. Вариантов было несколько, и Сергей, отщипывая хлеб и глядя на пляшущие огоньки масляных ламп, прокручивал их в голове.

Первый — хазары. Саркел, Итиль — сами названия звучали как легенда. Хазарский каганат, ещё недавно внушавший ужас, теперь агонизировал, но агония эта могла затянуться. Пока они сидят на Волге, путь на Каспий закрыт, а печенеги получают поддержку с востока. Уничтожить каганат — значит обезопасить тылы на годы вперёд. Флот пойдёт по Дону, канонерки уже показали себя, пехота и конница ударят степью. Пушки против саркельских стен — это будет не бой, а казнь. А Итиль… Итиль просто сожгут. И контроль над Волгой перейдёт к ним. Это был хороший вариант. Надёжный.

Второй — печенеги. Старая боль, старая угроза. Они жгли сёла, угоняли людей, держали Киев в постоянном страхе. Владимир спит и видит, как разделается с ними. Мобильные отряды, пушки, тактика выжженной степи — всё это уже обкатано. Печенежские орды рассеют, часть племён присягнет, остальных отбросят за Днепр. Южные границы Руси станут безопасными. Но это была война на истощение — долгая, нудная, без единого решающего удара. Сергей не любил такие.

Третий — Крым. Сугдея, Боспор — там ещё сидят византийские гарнизоны. После падения Херсонеса империя ослаблена, её флот потрёпан, её союзники разбегаются. Ударить сейчас, пока она не опомнилась, — значит очистить Крым полностью. Флот блокирует порты, десант высаживается одновременно в нескольких точках. Если всё получится, Крым станет русским, Византия скрежеща зубами подпишет мир на условиях признания новых границ. Это был дерзкий план. Почти наглый. Но Сергей знал: наглость в таких делах часто окупается.

Четвёртый — Константинополь. Сама мысль о нём вызывала странное чувство. Мистическое какое-то. Да, стены его неприступны, да, флот у империи ещё есть. Но главное — рано. Слишком рано. Пороха не хватит, людей не хватит, союзники ещё не готовы к такой войне. Этот вариант Сергей отбросил сразу. Царьград подождёт.

А ещё Сергей хотел Москву.

Да, он знал: её ещё и в помине не было. Как не было большей части русских городов — ни Владимира на Клязьме, ни Ярославля, ни Твери. Всё это появится позже, через века, когда Русь, истекая кровью в усобицах, начнёт расползаться из Киева на северо-восток, в леса, прячась от кочевников. Но здесь — а в этом уже не было сомнений — история задолго до их появления пошла по другому пути.

Взять хотя бы Владимира. В той, «оригинальной» реальности, великий князь взял Корсунь, крестился сам, крестил Русь — и умер своей смертью, оставив после себя державу и сыновей, которые передрались за престол. Здесь же всё было не так. Владимир покрестил Русь задолго до этого момента. И, что самое важное, в прежней истории к этому моменту он был уже давно и прочно мёртв. А здесь — сидел напротив, живой, поднимал кубок и обсуждал с генералом планы на завтра.

История менялась. И если она могла измениться так, что великий князь остался жив, то почему Москва не могла появиться на пару столетий раньше?

Сергей вертел в пальцах кубок и думал. Место для города он знал. Там, где Москва-река впадает в Оку, где через век-другой вырастет деревянный детинец, — там можно заложить крепость уже сейчас. Небольшой опорный пункт, форпост на северо-востоке. Стены из бетона, пушки на башнях, канонерки на реке. Через десять-пятнадцать лет это будет не деревня, а настоящий город. Центр торговли, металлургии, оружейного дела. Тыл, который не достанут ни печенеги, ни хазары.

И главное — где-то далеко на востоке уже собиралась орда. Пока не Золотая, но лиха беда начало. Чингисхан хоть ещё и не родился, но процессы уже шли: племена объединялись, степь бурлила. Если пустить всё на самотёк, то не через полтора-два столетия, а лет так через пятнадцать-двадцать, лавина сметёт Русь так же, как смела в той истории. Но если подготовиться заранее, если выстроить линию крепостей по Оке и Волге, если вооружить и обучить войска, — орду можно встретить и остановить. И Москва в этом плане была ключом.

Но пока — пока надо выбрать что-то из четырёх. Были бы силы, он начал бы всё разом: ударил бы по хазарам, разгромил печенегов, высадился бы в Сугдее и Боспоре, а там, глядишь, и до Царьграда рукой подать. Но сил не было, поэтому нужно было выбрать что-то одно. И выбрать правильно.

Он поднял кубок в очередной раз — Бабка провозгласил здравицу за «Волчий» полк, — отпил глоток и снова погрузился в размышления.

Времени было мало. Это он знал точно. Секрет пороха пока удавалось хранить в тайне, но это ненадолго. Рано или поздно кто-то проболтается, кто-то из перебежчиков унесёт крупицу знания, кто-то из лазутчиков выкрадет рецепт. И тогда всё. О тотальном преимуществе можно будет забыть. Римляне, норманны, арабы — все они умеют воевать. Дайте им порох, и они быстро научатся делать пушки. Может, не такие хорошие, как у Новороссийска, но достаточные, чтобы сравнять счёт.

А счёт и так был не в их пользу. Сергей покосился на Владимира, который что-то втолковывал Мстиславу, размахивая кубком. Даже в союзе с князьями сил у девятиэтажки было куда меньше, чем у любой из противных сторон. Византия могла выставить сотню дромонов. Печенеги — сто тысяч сабель. Норманны — отряд, который не побежит от грохота. А у них? Три полка, три десятка вымпелов, полторы сотни пушек. По меркам этого времени — сила. По меркам империй — капля в море.

— За великого князя Владимира! — возгласил кто-то из гридей, и Сергей снова поднял кубок, снова пригубил, снова поставил.

Он думал о том, что будет, если они ошибутся с выбором. Ударят по хазарам — и оголят южный фланг. Ударят по печенегам — и оставят Волгу без присмотра. Пойдут в Крым — и Византия, оскорблённая потерей Корсуня, ответит всей мощью. Нет, нужно выбирать не просто цель. Нужно было выбирать врага, которого они могли добить быстрее, чем остальные успеют вмешаться.

Византия — оскорблённый гигант. Самая большая угроза. Но бить её сейчас — самоубийство. Слишком сильна, слишком богата, слишком хитра. Её дипломаты уже плетут интриги в Киеве, её золото уже течёт в степь, её шпионы уже вынюхивают секреты. С ней придётся драться. Но не сейчас. Сейчас — готовиться.

Степные орды — вечная головная боль. Печенеги, хазары, половцы — их можно бить бесконечно, и на место одной разбитой орды придут три новых. Как гидра — одну голову срубил, вырастают две. Единственный способ — выжечь степь дотла. Но на это уйдут годы.

Норманны? Пока они далеко, но слухи о богатстве Новороссийска уже идут по Средиземноморью. Рано или поздно и их драккары появятся на горизонте. Они не испугаются пушек — они захотят их захватить.

За столом, где-то в конце, завязалась драка. Для пира — дело обычное. Подерутся, помирятся и снова подерутся. Сергей не обращал внимания, привычно пропуская мимо ушей шум возни и звон опрокидываемой посуды. Он слишком хорошо знал эти особенности местного пирования, чтобы отвлекаться на пустяки.

Но вдруг закричали.

Сергей обернулся на звук. Это была уже не драка.

Молодой дружинник, светлобородый, в дорогой варяжской кольчуге с серебряной насечкой по вороту, стоял над телом. Кольчуга его была залита вином, оно ещё капало с железных колец, смешиваясь на полу с другой жидкостью, более тёмной и густой. В правой руке дружинник сжимал длинный нож.

На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах — три перстня с каменьями, на шее — массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.

Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину — на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.

Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы — те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто-то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где-то в углу всхлипнула женщина.

Владимир поднялся.

Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево — великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом — медленно, от одного лица к другому, — и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.

— Я обещал этим людям мир, — произнёс он.

Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.

— Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.

Он шагнул к дружиннику — тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.

— А ты, — Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, — ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?

Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что-то сказать — не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.

— Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.

Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.

По залу прокатился ропот — кто-то из гридей попытался что-то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.

Сергей перевёл взгляд на генерала. Он был согласен. Иного выхода действительно не было. Только так — кровью за кровь, справедливостью за преступление — можно удержать город, который только что сдался. Иначе завтра на улицах начнётся резня, и тогда её уже не остановить.

Владимир опустился на место, взял кубок, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя перед собой. Пир был окончен.